6 января

Был дурацкий парад. — Все — особенно брат — пьют и мне это очень неприятно. Война такое несправедливое и дурное дело, что те, к[оторые] воюют, стараются заглушить в себе голос совести. Хорошо ли я делаю? Боже, настави меня и прости, ежели я делаю дурно. —

Утром Р [оман] Р [усскаго] П [омѣщика]. Выписывал утром из старой тетради 5 главу Иван Чурис, но под предлогом холода ленился. Гулять до обеда. Только что вышел, позвали обедать; после обеда гулял, пил кофе, и играл с мальчишками. Писать 3 [аписки] Ф [ейерверкера]. Раскрыл тетрадь, но ничего не написал, а до ужина болтал с Чекатовским о солдатиках. За ужином завязался метафизический разговор. После ужина весело болтал с Епишкой. —

Бесстрастие, т. е. всегда одинаковый, хладнокровный взгляд, составляет мудрость стариков. —

Солдат Жданов дает бедным рекрутам деньги и рубашки. — Теперешний Феерверкер Рубин, бывши рекрутом и получив от него помощь и наставления, сказал ему: когда же я вам отдам, дядинька? — Что ж, коли не умру, отдашь, а умру, все равно останется, отвечал он ему.

Я встретил безногого угрюмого солдата и спросил отчего у него нет Креста. Кресты дают тому, кто лошадей хорошо чистит, сказал он, отворачиваясь. И кто кашу сладко варит, подхватили, смеясь, мальчишки, шедшие за ним.

Спевак, строевой Ефрейтор, получил от Рубина на сохранение 9 р. сер. Он пошел гулять и вынул их с своими деньгами. Ночью у него украли их; и несмотря на то что Р[убинъ] не упрекал его, он не переставая плакал, убивался от своего несчастия. Рекрутик Захаров просил Рубина успокоить его, предлагая свой единственный целковый. Взвод сделал складчину и выплатил долг. —

Только бы фолейтору возжи держать, сказал Черных перед кабаком, продавая краденую шубу. —

Блюди порядок в одежде, он дает самоуверенность и спокойствие в приемах.

Ежедневно — какая бы не была погода — перед обедом делай движение на воздухе. —

Отступления: 1) Необдуманно купил шапку, 2) поздно встал, 3) ленилсяутром, 4) забыл порядок, 5) был нерешителен, играя с мальчишками, когда подошел Ал[ексѣевъ]. 6) Шлялся без цели — не трудился. —

Купить пояс и выписать платки. —

Кирке за мелочи, пряники 40, за хлеб 10, за шапку 60, Алексееву отдал 20. Итого издержал 1—30 Осталось денег 20—20. — Долгу 103—57. Происшествия и занятия. Зам [ечание] к Р [оману] Р [уссскаго] П [омещика]. Зам [ечание] к З [апискам] Ф [ейерверкера]. Зам [ечание] к Расск [азам] вообще. Зам [ечание] к 3 [апискам] Ф [ейерверкера]. Заме [чание] к З [апискам] Ф [ейерверкера]. 2 Правила. 6 Отступлений. На память. Счеты.

Встал в 12 часу с головной болью, у меня сидел Бак[унинъ], играл с ним и с ним и с Колб[асинымъ] пошел к Боткину. Известие о освобождении крестьян. — Пошел к Тургеневым, О[льги] не видал, старичок язвил меня. Обедал у Ботк[ина], разболтались про верховую езду. Я больше и больше люблю их. Пошел к себе, в 9 часу пришла А[лександра] П[?етровна?], очень хорошо. У Щербатова скука. Я сказал про Бѣл[инскаго] дуре — Вяз[емской]. Сухомлинов очень хорошая натура. Ужинали с Друж[ининымъ] и Анненк[овымъ] очень приятно. —

К Аксаковым. Спор с стариком. Аристократ[ическое] чувство много значит. — Но главное. Я чувствую себя гражданином, и ежели у нас есть уж власть, то я хочу власть в уважаемых руках. Дома обедал. Тет[инька] радуется на Ник[олиньку]. С детьми, бобом занимались. Поехал в отличном духе на бал, но его не было.

Спал дурно совсем. Не могу опомниться от Зверева. Сейчас перечел заглавия начатых вещей. Не хочется ничего писать. Удивительно — совсем или временно. Но и не болтать же, как вчера. Всё заблуждение о том, что книжники ближе к истине, чем другие люди, тогда как несравненно дальше. Главное, что у них засорены мозги. Грустно. Помоги, Боже. Ходил за Петрушк[ой], попал в б...... Вечером куча детей. Лева — мил.

Дурно спал. Слабость. Ничего не делаю.

6-го Января. Ничего особенного. Писал об искусстве. Остановился. Сил мало. Приехал Булыгин. Хорошо.

Я совсем здоров и начал опять работать над Катехизисом: вчера и нынче. Очень занимает и очень близко, но всё не нахожу формы и недоволен. Третьего дня вечером читал свой рассказ. Нехорошо. Нет характера ни того, ни другого. Теперь знаю, что сделать. Два раза спорил с Дм[итрием] А[дамовичем]. Он пристроил себе практическое в славянофильск[ом] духе служение народу, т. е. пуховик, на к[отором] лежать, не работать. Всё дело в том, что они признают жизнь неподвижною, а не текущею. Что-то очень важное думал вчера и забыл. М[ихаил] А[дамович] явно боится Т[ани]. И очень жаль. А она худа и бледна. Получил много приятных писем: от Kenworthy, от Сергеенко и Stadling’a. Думал.

Служба, торговля, хозяйство, даже филантропия не совпадают с делом жизни: служением Царству Божию, т. е. содействию вечному прогрессу.

Жизнь истинная — в движении вперед, в улучшении себя и улучшении жизни мира через улучшение других людей. Всё, что не ведет к этому, не жизнь, тем более то, что препятствует этому. Теперь 6 часов вечера. Пойду походить и на ёлку. Нынче был в больнице и присутствовал при операции.

2) Ничто духовное не приобретается духовным путем: ни религиозность, ни любовь, ничто. Духовное все творится матерьяльной жизнью, в пространстве и времени. Духовное творится делом.

Я теперь испытываю муки ада. Вспоминаю всю мерзость своей прежней жизни и воспоминания эти не оставляют меня и отравляют жизнь. Обыкновенно жалеют о том, что личность не удерживает воспоминания после смерти. Какое счастие, что этого нет! Какое бы было мучение, если бы я в этой жизни помнил все дурное, мучительное для совести, чтò я совершил в предшествующей жизни. А если помнить хорошее, то надо помнить и все дурное. Какое счастие, что воспоминание исчезает со смертью и остается одно сознание, — сознание, которое представляет как бы общий вывод из хорошего и дурного, как бы сложное уравнение, сведенное к самому простому его выражению: х = равно положительной или отрицательной, большой или малой величине. Да, великое счастие уничтожение воспоминания, с ним нельзя бы жить радостно. Теперь же с уничтожением воспоминания мы вступаем в жизнь с чистой, белой страницей, на которой можно писать вновь хорошее и дурное.

Здоровье немного лучше. Чудная погода. Составлял новый календарь. Нынче пишу: Фальш[ивый] Куп[онъ]. Записать надо:

1) Два ума: ум в области матерьяльной — наблюдения, выводы, рассуждения о наблюдаемом, и другой ум в области духовной: отношение к Богу, к людям, другим существам, нравственные требования... Большей частью, даже всегда, чем больше один ум, тем меньше другой.

Все поправляю Пра[вительство], Рев[олюцiонеры] и Н[ародъ] и, кажется, кончил или близок к концу. Очень мрачно себя чувствую. Стараюсь и не могу победить. Ничем не выражаю своей недоброты, но чувствую и мыслю недоброе. Записать надо только:

1) В М[ысляхъ] М[удрыхъ] Л[юдей] нынче, 6-го, Рёскина о том, что грех людей есть грех Іуды, то, что люди не верят в своего Христа и продают его. В первый раз понял: Да, главная ошибка — источник всяких страданий и бедствий, то, что мы не верим в свою божественность и продаем ее за чечевичную похлебку телесных радостей.

2) Еврейская вера — самая нерелигиозная. Вера, у кот[орой] знаменатель ∞, бесконечность. Гордая вера в то, что они одни избранный Богом народ.

3) Шкарван прекрасно пишет, что наша теперешняя революция это тот огонь, в к[оторомъ] сожжет сама себя вся та нечисть, к[оторая] мутит и развращает Россию.

4) Часто, как нынче, грустно, грустно, одиноко. Облегчение в таком положении никак не рассеяние, а все большее и большее сближение с Богом. Господи, Господи, помоги мне.

Все как лихорадка. Один день хорошо, один дурно себя физич[ески] чувствую. Могу радоваться, что и в дурные дни не отступаю или только немного (на лошадь сердился) от отношения к закону, к Богу — одно и тоже — главное, не для людей. Нынче немного поправил «За что». Порядочно.Утро б[ыло] очень радостно. И все радости опасные, мирские, не для Бога: письмо милое от Саши, и Круг Чт[енiя], и «О жизни». Fais ce que doit, advienne que pourra.

Читал вчера или 3-го дня прекрасную брошюру Д. Хом[якова]. — Все хорошо. Горе в том, что он считает христианство и православие равнозначущими и к духовным требованиям жизни причисляет быт. Это уже совсем неверно и явный софизм. По этому случаю и надо записать:

1) Народ, как и человек, может ставить главным условием своего блага матерьяльное преуспеяние, и тогда благоустройство политическое для него дело первой важности; и может — народ также, как и человек, ставить высшим условием своего блага свою духовную жизнь, и тогда матерьял[ьное] преуспеяние и политич[еское] благоустройство для него нетолько неважно, но противно, если он должен принимать в этом политич[ескомъ] устройстве участие. Западные народы принадлежат к первому типу, восточные и в том числе русский — ко второму. Это мысль Хомяковых — отца и сына. И мысль совершенно верная. Но если русский народ, дорожа своей духовной жизнью, к[оторая] выражалась в православии, мог довольствоваться самодержавием русских царей, охотно подчиняясь их власти, даже когда она б[ыла] жестока, только бы самому быть свободным от участия в насилии власти, то это не доказывает того, чтобы такое отношение к власти — повиновен[iе] ей должно бы было всегда продолжаться.

Отношение это неизбежно должно было измениться по двум причинам: во 1 -х, п[отому], ч[то] власть в старину патриархальная и властвующая только над одним однородным, одноязычным и одноверным народом, не ставящая себе задачей соединение в одно чуждых народностей (империализм), не заставляла людей участвовать в чуждых народу делах (защищать Россию от Монголов или Французов, но не душить Польшу, Финляндию или захватывать Манджурию) и потому не требовала от народа чуждых ему и жестоких дел; и во 2 -х, требования духовной жизни не остаются всегда одни и теже, а уясняются и развиваются, и христианство, прежде требовавшее только покорности властям, даже если бы власти требовали убийства, в своем уясненном состоянии потребовало от людей уже другого: не участия в угнетении, насилиях, убийствах. Так что отношение народа к власти неизбежно изменяется с двух концов: власть становится хуже, жесточе, противнее духовному складу народа, и духовные требования народа становятся чище, выше.

Это самое совершается теперь.

Вчера показалось, что могу писать худ[ожественное]. Но не то. Нет охоты. Нынче совсем не могу. Да и не надо. Только бы над собой работать, приучать себя жить не для тела, не для славы людской, а для себя, настоящего себя, того, к[отор]ое не родилось и не умирает, для Бога. Только освободись от ложной жизни, и будет настоящая. Испытывал это 4-го дня и хочу испытать сегодня.

Третьего дня был настоящий интелигент, литератор Гершензон, будто бы с вопросами о моих метафиз[ических] основах, в сущности же с затаенной (но явной) мыслью показать мне всю безосновность моей веры в любви. Долго он мямлил, но наконец ясно, определенно высказал следующее:

«Почему думать, что то Начало, к[отор]ое создало жизнь и мир и ведет жизнь мира, предписало основой нравственности любовь?» И это он говорил после того, как я уже определенно высказал ему то, что под Богом я разумею Любовь, не могу понимать Бога иначе, как любовью. Оказалось, что для него уже решено, что есть кто-то, создавший и ведущий мир, и что надо, мол, ответить на вопрос, откуда взялся мир. И вот надо было внушить ему, воображавшему, что он покажет мне неосновательность моего мировоззрения, допускающего на веру без основания закон любви основным законом жизни, и выведет меня из моего заблуждения своим строго рационалистическим взглядом, — надо было внушить ему, что его взгляд самый детский, основанный на принятом на веру положении о том, что есть Начало, сотворившее и ведущее, есть грубое суеверие, и что та любовь, к[отор]ую он полагал, что я понимаю как предписание этого создавшего и ведущего начала, есть та самая единственная форма, в которой я могу понимать, в к[отор]ой мне открывается это начало. Надо было внушить ему, что, говоря о происхождении мира, он говорит о временном, тогда как, как бы ни понимать начало всего, оно вне времени и пространства, так как время и пространство есть только, вследствии наш[ей] ограниченности, неизбежная форма нашего восприятия явлений мира. Всё это я разъяснил ему, но он, разумеется, ничего не понял, а если мог понять, то постарался переврать, чтобы удержать свое установившееся и нужное не для души, а для мирских целей миросозерцание.

Вчера читал чертк[овск]ую переписку с Эртелем. Опять та же самоуверенная, несерьезная интелигентная болтовня со стороны Эртеля и ясное, твердое понимание Ч[ерткова]. —

Одно, что вынес из этих двух впечатлений, это — сознание тщеты рассуждений. Ах, если бы только отвечать, когда спрашивают, и молчать, молчать. Если не б[ыло] противоречием бы написать о необходимости молчания, то написать бы теперь: Могу молчать. Не могу не молчать. Только бы жить перед Богом, только любовью. А вот сейчас писал о Герш[ензоне] без любви — гадко. Помоги, помоги... не могу назвать.

Не знаю, записано ли:

1) Тем хорошо признание Бога любовью, ч[то] общение с ним только одно: любовь к людям. И общение такое, при к[отор]ом Его чувствуешь, Он отвечает тебе.

2) Легко сказать: «жить только перед Богом», а как трудно, но и как хорошо!

3) Четыре ступени жизни: 1-ая животная, младенцы, 2-я подражание, подчинение внушению, «что люди, то и я» — детство, 3-я для славы людской — юность, 4-я для души, для Бога — настоящая жизнь. Во всей жизни остаются все четыре. Вторая — традиция, инерция, гипноз, как люди, так и мы — главный двигатель 0,99 всей деятельности людской и в семье, и в обществ[енных] обычаях, и в государстве, и в религии.

Молитва: Хочется просить помощи у Бога. Но Бога никто же нигде же не видел, т. е. Бога мы не можем понять; не можем понять, но можем вступить в общение с Ним любовью. Если мы любим, то мы в Нем и Он в нас. Так будем же любить всех и ближних, и дальних, и любящих, и ненавидящих нас. И будем всегда любить всех и мыслью, и словом, и делом. В этом одном и помощь от Бога и в этом высшее благо, к[отор]ое Он дает нам.

Много писем, мало интересных. Приехал кинематограф. Немного поправил Сон и Бедноту и рѣш[илъ] послать Ч[ерткову], как есть. Вообще надо перестать и писать и заботиться о писанном. Вчера б[ылъ] Еврей, требовавший изложение, сжатое смысла жизни. Все, что я ему говорил — не то, все это субъективно, нужно объективно, на основании «эволюции». Удивительна глупость, тупоумие, вкусивших учености.

Ничего не записал. Все так же, еще больше, чем вчера, стыдно и грустно. Ездил с Душ[аномъ] верхом. Саша нагрешила с С[оней]. Иду обедать.

Вечером скучный кинематограф. Винт.