7 октября

Ходил на охоту с гончими, стрелял по лани и свинье, недостало хладнокровия. Получил письмо от нового управл[яющаго]. Расходы огромные, пчел продали, запашка неудовлетворительная. — О главном мне и не пишут, и я не знаю. Ежели бы я мог быть там! и спокоен. Дорого плачу я за свои увлечения. Чувствую свою цель и не могу ее достигать. Не могу делать добро. Боже, помоги мне.

Утро, ходил к Принцу, к[оторый] опять наговорил мне неприятностей, к[оторыя] часа на 4 расстроили меня. За обедом читал Profess[ion] defoi и вспомнил единственное средство б[ыть] счастливым. После обеда начал было писать Дѣв[ичью], но так неаккура[тно], что бросил — нужно пересматривать сначала. — Был у Дрозд[овыхъ], ездил с ними верхом и провел вечер.

Дома праздно и не в духе.

С утра и до вечера занимался садкой. Ничего не писал. Походил немного, тщет[но], рано ложусь.

Не поехали. Скучный день.

Встал рано. Прочел свои письма, списанные у М[аши], и, чувствуя, как я забыл поводы писанья и самые мысли, думал: разумеется, я в том, что во мне хорошо, ничто иное, как орган Бога, я выражаю, передаю то, что он в меня не то, что вложил раз навсегда, а то, что он в меня вкладывает, через меня проталкивает. А я то горжусь! Как бы гордился камень, загораживающий проток ключа, тем, что из него идет вода, поящая зверей и людей. Но камень гордится, что он чист и не портит воду. И то неправда: он бы испортил воду, коли бы не та же вода обмыла и обмывала его.

В завтрак сделалась каша. Позвали править руку кузнецу к Христинье, оттуда пошел, достают картошку из коров[ьего] дома, денег нужно кузнецу и ехать с ним и нужно с Данилой и приехал Антоныч. Я засуетился. Потом устроилось, поехал с кузнецом к нему. Не видал такой нищеты. Верно пьяница, но от этого не легче. А старуха в караулке у Александра и глухая и слепая и 7 недель криком кричит от ноги. У меня же заболел живот. Свез кузнеца. Дома всё хорошо.

Все то же. То же упорство труда и медленное движение. За это время были старшие сыновья. Хорошо, добро с ними. Но они очень слабы. С Л[евой] разговор. Он ближе других. Главное, он добр и любит добро (Бога). Amiel очень хорош.

1) Нынче, рубя дрова, вдруг живо вспомнил какое-то прошедшее состояние, очень незначительное, малое, ничтожное, вроде того, что ловил рыбу и был беззаботен, и это прошедшее показалось таким значительным, важным, радостным, что как будто такого уже никогда не может быть, и вместе с тем это только жизнь. Так что всё мое стремление к жизни есть только стремление к этому. Так что моя жизнь, цепкость к жизни, не есть ли это смутное сознание того, что пережито мною в прежней, скрытой от меня за рождением жизни... Это кажется неясным, но je m’entends. Я стремлюсь к такому же счастью в теперешней и будущей жизни, какое я знал в предшествующей.

2) К Amiel’y хотел бы написать предисловие, в к[отором] бы высказать то, что он во многих местах говорит о том, что должно сложиться новое христианство, что в будущем должна быть религия. А между тем сам, частью стоицизмом, частью буддизмом, частью, главное, христианством, как он понимает его, он живет и с этим умирает. Он как bourgeois gentilhomme fait de la religion sans le savoir. Едва ли это не самая лучшая. Он не имеет соблазна любоваться на нее.

3) Если бы мне дали выбирать: населить землю такими святыми, каких я только могу вообразить себе, но только чтобы не б[ыло] детей, или такими людьми, как теперь, но с постоянно прибывающими свежими от Бога детьми, я бы выбрал последнее.

4) Тургеневское Довольно, и Гамлет и Дон Кихот — это отрицание жизни мирской и утверждение жизни христиан[ской]. Хорошую можно составить статью. Получил от Ч[ерткова] письмо и был очень рад. Получил письмо М[итрофана] Ал[ехина] и Бодянского. Пишу им. Они в остроге.

1) Религия есть такое установление своего отношения к миру, из к[отораго] вытекает руководство всех поступков. Обыкновенно люди устанавливают свое отношение к началу всего — Богу, и этому Б[огу] приписывают свои свойства: наказания, награды, желание быть почитаемым, любовь, к[оторая], в сущности, свойство только человеческое, не говорю уже о нелепых легендах, в к[оторыхъ] бога описывают, как человека. Забывают то, что мы можем признать, скорее не можем не признать, начало всего, но составить себе какое нибудь понятие об этом начале, никак не можем. Мы же придумываем своего человеческого Бога и за панибрата обращаемся с ним, приписывая ему наши свойства. Это панибратство, это умаление бога более всего извращает религиозное понимание людей и большей частью лишает людей, какой бы то ни было религии — руководства поступков. Для установления такой религии лучше всего оставить бога в покое, не приписывать ему не только творения рая, ада, гнева, желания искупить грехи и т. п. глупости, но не приписывать ему воли, желаний, любви даже. Оставить Бога в покое, понимая Его, как нечто совершенно недоступное нам, а строить свою религию, отношение к миру на основании тех свойств разума и любви, к[оторыми] мы владеем. Религия эта будет таже религия правды и любви, как и все религии в их истин[номъ] смысле от браминов до Христа, но будет точнее, ясн[ѣе], обязательнее.

2) Какое страшное кощунство для всякого человека, понимающего бога, как можно и должно — признавание одного Еврея Іисуса — Богом!

6-го ничего не хотелось и не мог работать и не работал. Письма мало интересные. На душе мрачно. Всетаки поехал верхом. Вечером много народа: Страхов с дочерью, Булыгин, Буланже. Мне тяжело и скучно говорить.

7 окт. Мало спал. Та же слабость. Гулял и записал о панибратстве с Богом. Саша списала. Ничего не делал, кроме писем и то мало. Таня ездила к Ч[ерткову]. Он хочет приехать в 8, т. е. сейчас. Буду помнить, что надо помнить, чтò я живу для себя, перед Богом. Да, горе в том, ч[то] когда один — помню, а сойдусь забываю. Читал Шопенгауера. Надо сказать Ч[ерткову]. Вот и все до 8 часов.

Был Ч[ертковъ]. Оч[ень] прост и ясен. Много говорили обо всем, кроме наших затрудненных отношений. Оно и лучше. Он уехал в 10 -м часу. Соня опять впала в истерич[ескiй] припадок, было тяжело.

Вчера 6 Октября. Был слаб и мрачен. Все было тяжело и неприятно. От Ч[ерткова] письмо. Он считает это напрасно. Она старается и просила его приехать. Сегодня Таня ездила к Ч[ертковымъ]. Галя очень раздражена. Ч[ертковъ] решил приехать в 8, теперь без 10 минут. С[офья] А[ндреевна] просила чтобы я не целовался с ним. Как противно. Был истерический припадок.

Нынче 8-ое. Я высказал ей все то, что считал нужным. Она возражала, и я раздражился. И это было дурно. Но может быть всетаки что нибудь останется. Правда, что все дело в том, чтобы самому не поступить дурно, но и ее, не всегда, но большею частью искренно жалко. Ложусь спать, проведя день лучше.