1 ноября

Ходил на охоту с Н[иколинькой]. Ничего не писал. —

Провел в том сознательном тяжелом бездействии, которое происходит от постоянно занимающей неприятной мысли. [[8]] Ходил 29 целый день на охоте, болтал с Епишкой, играл в карты и читал биографию Шиллера, написанную его свояченицей. Чрезвычайно заметен в ней поверхностный взгляд на великого человека сантиментальной женщины и лица, слишком близкого поэту, поэтому находящагося под влиянием мелочных домашних недостатков, утратившего должное уважение поэту. —

30. После обеда выехал с Зуевым и Громаном в Хасав-Юрт, с тем чтобы лечиться от мнимого ш[[.....]]. Ночевал в Шелковой, где Зуев своими суждениями (не подлыми, но не благородными) и болтовней окончательно убедил меня в своей пустоте и в огромном расстоянии нас морально разделяющим. —

31. Целый день провел в дороге. В Таш-кичах, дожидаясь оказии, я слышал, как хозяйка солдатка, прийдя в замешательство, потому что отказала поверить богатому жиду Табуну семячек на пятак, начала доказывать жиденку, что Табун по нашему, по русскому, ей дядя: «значит твой отец был Еврей, и его брат, выходит, Табун, так и значит, что он, т. е. Табун, его брат» и т. д. Нищий лет 70-ти Татарин, который шутя толкал меня и которому я дал хлеба и водки, так был тронуть моей лаской, что все время, которое я там пробыл, он смотрел на меня с выражением самой трогательной благодарности и как мальчишка старался угадывать мои желания и прислуживать мне. Он уверял, что ему только 40 лет. У Татар, как и у всех народов в состоянии необразования и постоянной нужды, старость не есть титул на уважение, а только титул на дешевую покупку их услуг. Велико было моральное развитие Спартанского народа. —

Подъезжая к Хасав-Юрту, показалось на два ружейных выстрела человек 10 Татар, и храбрецы Кабардинцы, как и всегда водится, закопошились и перетрусились. Один солдат в авангарде сказал: Как бы откуда с другой стороны не гикнули! Вот истинный трус! Он выразил свою боязнь так, что она могла сообщиться другим. — Вечером в Хасав-Юрте, как и всегда, уж говорили при мне Офицеры, не зная того, что я был в оказии, что нынче было нападение на оказию. Вчера Зуев выказывал перед Олифером всю свою светскость и утонченность; находил, что дрожички Алексеева страмные и т. д. Удивительно, как могут эти люди, выросшие в грязи и под палкой, не стыдясь перед самими собой, смеяться над чем нибудь! — Еще странно, что эти люди, как Зуев, любящие цивилизацию, иностранные слова, литературу, музыку, о которых они имеют самые смешные, офицерския понятия, [могутъ] внушать своими рассказами доверие другим и больше, чем люди истинно образованные. — Впрочем эта странность происходит от того, что я живу между этими людьми с ограниченными взглядами. Они понимают один другого. — Нынче опять бегали на тревогу. Я читал Капитанскую дочку и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара — не слогом, — но манерой изложения. Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий. Повести Пушкина голы как-то. Вот мысли, которые приходили мне в эти 4 дня и которые я успел отметить для памяти в маленькой книжке.

Невозможно следовать определениям разумной воли только вследствие её выражения. Необходимо употреблять хитрости против своих страстей. Добро приятно делать для каждого; но страсти часто заставляют нас видеть его в превратном свете. А рассудок, действуя непосредственно, бессилен против страсти, он должен стараться действовать одной на другую. В этом заключается мудрость. —

Нелепости сновидения происходят от того, что рассудок теряет способность критики над отношениями: он не может различать сравнения от тожества и всякое. —

Шиллер совершенно справедливо находил, что никакой гений не может развиться в одиночестве, что внешния возбуждения — хорошая книга, разговор — подвигают больше в размышлении, чем годы уединенного труда. — Мысль должна рожаться в обществе, а обработка и выражение её происходить в уединении.

Япишка говорит, что ежели человек идет да смотрит на свое платье, он швинья. На какой низкой степени развития тщеславие! Как наивны его уловки!

В 2 верстах от Шелковой во времена Ермолова, или даже прежде, находилась кр[ѣпость] Ивановская, которую, как говорит Епишка, раззорили за то, что будто было ложно показано, что в ней 40 церквей. —

Гуйма ковровая кибитка, в которой живут Ногайския бабы и девки. —

Одна из главных причин ошибок нашего богатого класса состоит в том, что мы не скоро привыкаем к мысли, что мы большие. Вся наша жизнь до 25 иногда и больше лет противоречит этой мысли; совершенно на оборот того, что бывает в крестьянском классе, где 15 лет малый женится и становится полным хозяином. Меня часто поражала эта самостоятельность и уверенность крестьянского парня, который, будь он умнейшим мальчиком, в нашем классе был бы нулем.

Странно, что все мы таим, что одной из главных пружин нашей жизни деньги. Как будто это стыдно. — Возьмите романы, биографии, повести: везде стараются обойдти денежные вопросы, тогда как в них главный интерес (ежели не главный, то самый постоянный) жизни и лучше всего выражается характер человека. —

Есть разряд милых, благородных (хотя большей частью несчастных в жизни и неуважаемых), которые как будто живут только для того, чтобы выжидать случая пожертвовать собой для другого или для чести, и которые живут только с той поры, с которой начинается это пожертвование.

Часто случалось мне удивляться и завидовать основательному и точному взгляду людей, читавших мало.

Всякое оконченное на черно сочинение пересматривать, вымарывая все лишнее и не прибавляя ничего. Это первый процес.

Читая рассказ какой-то Английской барыни, меня поразила непринужденность её приемов, которой у меня нет, и для приобретения которой мне надо трудиться и замечать. —

Шамиль 1846 ходил в Кабарду и имел славное для русских дело с Левковичем, который с 6 ротами и 2 крепостными орудиями наткнулся на него уже по сю сторону Терека, около Змейки, и, выдержав его атаки, отступил, потеряв 120 ч[еловѣкъ] и не оставив ни одного тела. —

Самонадеянность и уверенность (aplomb) зависят не от блестящего положения, а от успеха на избранном пути, как бы он ни был ничтожен. —

Сулейман-Эфенди в 1846 году был посылаем Шамилем на Правый Фланг для собрания всадников; в 1847 при постройке Ахчоя он вышел к Русским. Из Воронежа куда был послан на жительство, он ездил в Мекку и на возвратном пути пристал к Немирным берегам. —

Карачай нейтральный народ, живущий у подошвы Эльборуса, отличается своей верностью, красотою и храбростью. —

В 1848 году Карачаевского князя, мстившего врагу своему Кабардинскому князю, приказано было арестовать в Пятигорске; но дикарь не сдался и был убит с 4 нукерами целой ротой солдат.

Бывают лица, к числу которых принадлежит и мое, и каким я хочу выставить героя Р[омана] Р[усскаго] П[омѣщика], которые чувствуют, что они должны казаться гордыми, и чем более стараются выказать на своем лице выражение равнодушия, тем боле кажутся надменными. —

Часто в сочинении меня останавливают рутинные, не совсем правильные, основательные и поэтическия способы выражения; но привычка встречать их часто заставляет писать их. Эти-то необдуманные, обычные приемы в авторе, недостаток которых чувствуешь, но прощаешь от частого употребления, для потомства будут служить доказательством дурного вкуса. Мириться с этими приемами: значит идти за веком, исправлять их — значит идти вперед его. —

28, 29, 30, 31, 1 Ноября. Занятия. Биография Шиллера. Отъезд. Зуев, Табун. Старик Нищий. Неуважение к старикам. Тревога. Трус. Приезд. Светскость Зуева. Слог Пушкина. О управлении своими страстями. Развитие мысли. Наивность тщеславия. Ивановская. Гуйма. — Причина ошибок людей нашего класса. Денежные интересы. Люди любящие самопожертвование. Люди мало читавшие. — Правило для исправления сочинения. Непринужденность приемов. Левкович. Причины applomb. Сулейман-Эфенди. Карачай. Убийство Карачаевского князя. Лица гордые. Строгость к выражениям.

В дороге, думал только о В[алерiи], несовсем здоров, приехал в Москву ночью, остановился у Шевал[дышева].

Кошемары битые всю ночь. Начал писать — нейдет. Пошел ходить, прочел Nord. Обедал дома хорошо. Опя[ть] пробовал писать К[азаковъ], чуть чуть написал. Дурак, поехал в клуб, где прочли о искусстве в Америке. Лучше бы к Сушк[овымъ].

— Справедливость составляет существенную потребность человека к человеку. То же отношение человек ищет в своем отношении к миру. Без будущей жизни его нет. Целесообразность! единственный неизменный закон природы, скажут естественники. Ее нет в явлениях души человека — любви, поэзии, в лучших явлениях. Ее нет. Всё это было и умерло, часто не выразившись. — Природа далеко переступила свою цель, давши человеку потребность поэзии и любви, ежели один закон ее целесообразность. —

Та же строгая гигиена. Совершенно здоров, как бываю редко. Писал довольно много. Окончательно отделал Билиб[ина] и доволен. Читаю Maistr'a. Мысль о свободной отдаче власти. —

Встаю поздно, хожу, думаю. Писал письма Поше, В[асилию] И[вановичу], Майнову, Леве. Они беспокоятся о Р. и прислали письмо. Читал Disciple. Какая гадость! Апатия во мне. Вечером еще письма, Тане и еще кому-то. Думал: Люди говорят: La planète roulera ainsi quand elle ne sera plus qu’une boule sans air et sans eau, dont l’homme aura disparu comme les bêtes et les plantes, и им кажется, что такие соображения очевиднее всего доказывают ничтожество человека; а между тем ничто так очевидно не показывает его величие, вечность. Ведь одно из двух: или это рассуждение есть рассуждение червяка, не могущего иначе думать, как в нелепых формах пространства и времени, и тогда всё рассуждение это вздор, или то, что рассуждает об уничтожении мира, не есть то, что может уничтожиться.

Как хорошо в 15 ст[ихе] III гл[авы] Послан[ия] Иоанна: человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей. Не человек вступает в жизнь вечную. А жизнь вечная бывает в человеке. И бывает и есть она в человеке, когда есть в нем любовь — Бог, любовь ко всем, радостная, не усиленная. —

Мы здесь уже 5-ый день. Живем хорошо. Есть дело. Написал статью: Хватит ли хлеба? Много есть, что записать, но теперь поздно. Лягу спать. Завтра постараюсь записать. Нынче что-то очень хорошее думал и забыл.

Всё время нездоровится и не работается. Написал только письма, в том числе в Кавк[азский] дисци[плинарный] бат[альон]. — Вчера, ходя ночью в метель по снегу, натрудил сердце, и оно болит. Думаю, что я очень скоро умру. Затем и записываю. Думаю, что умру без страха и противления. Сейчас сидел один и думал о том, как удивительно, что живут отдельно люди: подумал о Стасове, как он сейчас живет, что думает, чувствует? О Количке тоже. И так странно, ново стало знание того, что они, все они, люди, живут, а я не живу в них, что они закрыты от меня.

Вчера занимался — статьей Сербск[ой]. Кончаю. Не плохо и не хорош[о], средне. Вчера б[ыло] на душе или, скорѣ[е], на теле тоскливо, п[отому] ч[то] не поддавался. Нынче утро, и хочется записать вот что:

1) Гуляю, сижу на лавочке и смотрю на кусты и деревья, и мне кажется, ч[то] на дереве большие два как бы ярко оранжевые платка; а это на вблизи стоящемь кусте два листка. Я отношу их к отдаленным деревьям, и это два большие платка, и ярко оранжевые они от того, что я отношу цвет этот к удаленному предмету. И подумал: Весь мир, какой мы знаем, ведь только произведение наших внѣшн[ихъ] чувств: зрения и осязания... и наш[ихъ] соображений. Как же верить в реальность, единую реальность мира, каким мы его представляем себе? Какой он для блох? Какой для Сириуса, для неизвестного мне существа, одареннаг[о] неизвестными мне чувствами? И пространство и время — это все мною построено. То, что я называю бесконечно малыми существами, нисколько не меньше меня. И то, что я называю моментом, нисколько не меньше того, что я называю вечностью. Одно, одно есть, то, что сознает, а никак не то, что оно познает и как.

2) О чувстве меры в искусстве: то, ч[то] отсутствие меры выставляет на вид производителя искусства, и от того уничтожает[ся] иллюзия того, что я н[е] воспринима[ю], а творю.

Никак не думал, что два дня пропустил. Вчера вернулся Леонид. Оч[ень] трогает он меня своей серьезной религиозностью. Я чувствую, что он молится почти всякую минуту. Ничего не писал. Приехала З[ося] Стахович. Писем немного ответил и читал Рамакришна. Слабо. Вечером почти простился с Леон[идом]. Третьего дня почти то же, или забыл. М[ихаил] С[ергеевич] чужд. Да, к обеду приехал Сережа, тоже, к несчастью, чужд. — Сегодня приехали Голд[енвейзер] и Страхов, привезли от Ч[ерткова] бумаги. Я всё переделал. Довольно скучно. Простился с милым Леонидом и писал и читал письма.

Забыл, третьего дня б[ыла] оч[ень] интересна поездка в волостн[ой] суд. Встретился там с Вас[илием] Мор[озовым], Тарасом. Говорил с ними серьезно.

1) Удивительная слепота матерьялистов. У меня есть чувство — пять: з[рение], с[лух], об[оняние], вк[ус], ос[язание]. Хорошо. Весь мир обусловлен этим, общим всем людям и общим всем существам основным чувством осязания. Хорошо. Я, человек, испытываю чувство зрения, слуха... но это не всё: я могу спросить себя, что я испытываю сейчас зрением, или слухом, или осязание[м], или об[онянием], или вкусом? И испытывать самое чувство и сознание этого чувства, т. е. могу перенести свое сознание на то или другое чувство. Мало того: я думаю, я могу спросить себя: о чем я думаю? Что же это то, что сознает и спрашивает? Это не чувство и не мысль — это сознание жизни. Но могу ли я спросить себя, что такое это сознание? и сознать сознание? Нет. Стало быть, это главная основа того, что мы называем жизнью. А что это такое? То, что мы называем жизнью и к[отор]ое, хотя и связано с тем, что представляется нам телом, никак уж не может быть объяснено телесно.

2) Ни про что вещественное нельзя сказать, что оно есть.

Всё вещественное только происходит и проходит. Если что есть, то только то, что невещественно.

3) Особенно ясно понял нынче одуряющее влияние «науки», т. е. запоминания чужих мыслей. Ничто так, как это нагромождение чужих мыслей не атрофирует, не умерщвляет так способность иметь свои мысли и уметь управлять ими.