5 марта

Встал в 12, убрал кое как портфель, пошел с Орловым в Лувр. Все лучше и лучше. О[рловъ] ужасно тупое существо. Он будет дурной. Зашел к Льв[овымъ]. Он ревнует меня. Обедал дома. F[itz James] скучно. По счастию вместо Риголето видел С[евильскаго] Цирюльника. Славно. Зашел к Тург[еневу]. Нет, я бегаю от него. Довольно я отдал дань его заслугам и забегал со всех сторон, чтобы сойтись с ним, невозможно.

Встал также рано. С Сережей говорил тяжело. Дурно. Надо по Божьи. Помоги мне. Иду завтракать. Почитал и заснул. Пошел в редакцию, отдал статью Тр[ироговой].

Живот болел, обедал лучше. Пришел Е. Попов, хорошо беседовали. Старался, чтоб б[ыло] так же радостно, как б[ыло] радостно с кухаркой Волжиной, к к[оторой] зашел узнать о здоровьи. Ох, кабы облечься в броню любви, т. е. на все стороны всегда выставлять любовь к людям; чтоб никто бы тебя не пробрал. — Лег 12.

Встал рано, написал прошение Курзику. Ходил. Молюсь. Очень тяжело мне б[ыло] нынче. С[оня] говорит о печатании, не понимая, как мне это тяжело. Да, это я особенно больно чувствую, п[отому] ч[то] мне на душе тяжело. Тяжела дурная барская жизнь, в к[оторой] я участвую. — Ничего не писал. И не принимался. Читаю Grunland’a. Не дурно, но старо, пошло. Думал: Я читал статью Козлова против меня, и мне не б[ыло] нисколько больно. И думаю, это от того, что последнее время много мне б[ыло] уроков, уколов в это место: притупилось, замозолилось, или, скорее, я немного исправился, стал менее тщеславен. И думаю, как же благодетельна не только физич[еская], но нравственная боль! Только она и учит. Всякая боль: раскаянье дурного дела как нужно; если не мне уж самому, то другим, кому я скажу. Так это со мной. Все страдания нравственные я хочу и могу сказать людям. Думал о себе, что для того, чтобы выдти из своего тяжелого положения участия в скверной жизни, самое лучшее и естественное написать то, что я пишу и хочу, и издать. Хочется пострадать. Помоги, Отец. — Теперь 11. Иду наверх и спать.

Пишу утром. Эти дни ничего не писал существенного, кроме писем, и то ничтожные. Занят детским Кр[угомъ] Чт[енiя], т. е. изложением Зак[она] Бож[iя]. Плохо идет. Я слишком легко смотрел на это. Вот это-то именно случай: Avoir le temps de la faire plus courte. Вчера ездил верхом по лесам, и очень хорошо думалось. Так ясен казался смысл жизни, что ничего больше не нужно. Боюсь, что это грех, ошибка, но не могу не радоваться спокойствию и доброте. Две мысли особенно радовали меня:

1) Можно и должно приучить себя к любовному отношению ко всем людям, ко всем живым существам. Для этого надо нетолько в сношениях с людьми и животными быть добрым, любовным, а это будет только тогда, когда обо всех, всех, всех людях будешь думать любовно, нетолько о тех, с к[оторыми] живешь и с к[оторыми] встречаешься, но о тех, о ком слышишь, читаешь, о живых и умерших. Можно приучить себя к этому. И тогда какая радость!

2) Предстоящая нам нетолько в старости, но всякую минуту смерть показывает нам, что нельзя жить для себя. Какже жить для себя? того себя, к[оторый] всякую минуту понемногу уходит и всякую минуту может совсем уйти. Это все равно, что устроить для себя перед своим домом на плывущем по течению плоту театр, кот[орый] с плотом может сейчас потонуть и во всяком случае наверное скоро уплывет из вида. Так что жить для себя никак нельзя; можно жить только для людей, для всего мира или для Бога. А жить для всего мира и значит жить для Бога, а жить для Бога значит жить для мира.

3) Влюбленье настоящее, поэтическое только тогда, когда влюбленный не знает о различии и назначении полов.

Никак не думал, что 4 дня не писал. — За эти 4 дня оказалась болезнь ноги, усадившая меня в кресло и поставившая в зависимость от помощи других. Не похвалюсь духовным состоянием, особенно по вечерам. Но не слабею, знаю, что плох. Недоволен тем, ч[то] нет радостного любовного состояния. Вчера целый день только написал два № Д[етской] М[удрости] и всё читал Гоголя. О Гоголе записано в книжке. Саша впишет сюда:

1) Гоголь — огромный талант, прекрасное сердце и слабый, т. е. несмелый, робкий ум.

Лучшее произведение его таланта — Коляска, лучшее произведение его сердца — некоторые из писем.

Главное несчастие его всей деятельности это его покорность установившемуся лжерелигиозному учению и церкви и государства, какое есть. Хорошо бы, если бы он просто признавал всё существующее, а то он это оправдывал, и не сам, а с помощью софистов славянофилов и был софистом и очень плохим софистом своих детских верований. Ухудшало, запутывало еще больше склад его мыслей его желание придать своей художественной деятельности религиозное значение. Письмо о «Ревизоре», вторая часть «Мертвых душ» и др.

Отдается он своему таланту — и выходят прекрасные, истинно художественные произведения, отдается он нравственно религиозному — и выходит хорошее, полезное, но как только хочет он внести в свои художественные произведения религиозное значение, выходит ужасная, отвратительная чепуха. Так это во 2-ой части «Мертвых душ» и др.

Прибавить к этому надо то, что всё от того, ч[то] искусству приписывает несвойственное ему значение.

(С[аша] впишет сюда.)

Вчера б[ыло] хуже всех дней. Немного работал. Написал письма. Ездил к М[арьѣ] А[лександровнѣ]. Оч[ень] замечательный Андрей Тарас[овъ] из Тамбова, мужик. Умен и твер[дъ]. Еще письмо от Досева. Вечер[омъ] Голденв[ейзеръ]. К стыду своему волнует игра.

Нынче лучше. Писал письма и 10 кн[ижку]. Ездил в Телят[инки] с Андр[еемъ] Тар[асовымъ] и радостно говорил с ним и с Сер[ежей] Попов[ымъ]. Вечером читал интересн[ый] роман Ессе sacerdos. Сейчас ложусь спать.