18 мая

Встал рано, писал Детство, оно мне опротивело до крайности, но буду продолжать. Был Доктор, со вторника начну ванны. Ходил в Алекс[андровскую] галерею и сделал покупки; обедал и после обеда проспал 2 1 / 2 чрезвычайно сладким и приятным сном. — Пил воды. Делание фрунта неприятно, потому что есть случаи, в которых оно смешно. Писал п[исьмо] с К[авказа], кажется, порядочно, но не хорошо. Буду продолжать: 1) занятие, 2) привычки работать, 3) усовершенствование слога. — Ложусь спать. 11 часов.

Приехал в 10 прямо к Перфильевым. Два толстые бутуса. Васинька все-таки хорош и очень. Ездил обедать к старым Перф[ильевымъ]. В[ариньки] не было; но не было скучно. Приезжал какой-то игрок с разлитой желчью, из армян, [съ] владимиром на шее и хорошенькой женой, урожденной Гр[афиней] Паниной. Избитой тип и отношения в литературе, но который мне первый раз привелось видеть. — После обеда ездил в Пунцово. Застал пустую дачу прехорошенькую, — книги, сигары, стакан воды, запотевший от льду, который в нем растаял. Дружинина первого встретил в саду, потом Боткина, вечером пришел Григорьев, и мы болтали до 12-ти весьма приятно. Одни говорят, что ругают, другие говорят, больше литераторы, что гусаров хвалят. —

30 Мая. Нездоровится. Проснулся в 7. Прошел до Bönigen. Красивый народ — женщины.

Просят милостыню. Дождь. Немного писал Казака, читал Севастоп[ольскую] кампанию. Служанка тревожит меня. Спасибо стыдливости. Саша надоедает. Острит. Вечер немного пописал Поврежд[еннаго]; был у Доктора. Вчера написал тетиньке. —

Чурюкина старуха приемыш. Слезы капают на пыль.

Алек[сандр] Петр[ович]. — У Дм[итрия] Федор[овича] пища. «Не пышный стол».

Вечером у Вас[илия] Ив[ановича] Маликов и Соколов. Разговор с Соколовым. Он хотел бы, чтобы на земле было царство небесное. Горячий, честный малый. — Домой пришел. Утром Сережа вывел меня из себя, и Соня напала непонятно и жестоко. Сер[ежа] говорит: учение Христа всё известно, но трудно. Я говорю: нельзя сказать «трудно» бежать из горящей комнаты в единственную дверь. «Трудно».

Вечером рассказал, что Маликов делает больше для правительства, чем округ жандармов. С пеной у рта начали ругать Маликова — подлыми приемами, я замолчал. Начали разговор. — Вешать — надо, сечь — надо, бить по зубам без свидетелей и слабых — надо, народ как бы не взбунтовался — страшно. Но жидов бить — не худо. Потом в перемежку разговор о блуде — с удовольствием.

Кто-нибудь сумашедший — они или я.

Приходил Власка денег просить 15 р. на пролетку. В саду Шинтяков. —

Очень поздно. Нужно вставать к детскому кофе. Работа нейдет. Но и не могу отстать от нее. Духом — плотью спокоен. Ездил с Таней верхом. Письмо от переводчицы на немецкой. Ходил к Павлу сапожнику. Читаю Hypatia. Бездарно. Интересно, как он решает религиозный вопрос. Завтра приезжает Тат[ьяна].

Встал позднее. Горбунов здесь. Я б[ыл] рад его видеть. Потом писал К[рейцерову] С[онату] о целомудрии — недурно. Пришли мужики с Козловки за книжечками. Они уже выпили, 2-й час. Пришли на Козловку с Горбуновым. Он слишком согласен. Он молод очень душою. Тяжело дома. Упадок нравственный во всех большой. Усталость и признанье своей неправды. Лег поздно.

Тоже жив, в Пирогове. Было лучше. 12-го, помнится, поехали. Накануне приехал милый Хилков и с нами поехал в Ясную. Я его полюбил еще больше. Я и говорю ему: ему предстоит теперь превозмочь славу людскую. Ему есть чем превозмочь. 13-го. Приехали Кузминские и уехал Хилков. 14-го стало опять худо. Целый день и ночь очень болело, и не спал. Был доктор. 15-го, 16, 17, лучше. Ничего не ем, только жидкое. Духом бодр и добр.

За это время поправил коректуры начала Комедии, написал письмо Страхову и начал поправлять Предисловие о пьянстве. — Одно главное и важное: боюсь записать, как бы сознание не ослабило силы. Именно то: думал о скверности своей жизни, всё для людей, для славы, если не для брюха; о том, как при болезни, смерти чувствуется слабая привычка жить не людьми, но Богом. И начал думать о том, что надо учиться жить для Бога, пока бодр и здоров, надо найти радость. Тут же прочел в New Christianity прекрасную статью о целях и любвях человека. Если цели его мирские, и он любит их, он в аду, и наоборот. Думал, главное, о том, что если ты живешь для Бога, то то, что про тебя думают люди, тебе всё равно, и то, что тебе помешали в твоем намерении — деле — всё равно. Всё это вместе сделало то, что вот 2-й день воспоминание о Боге, о жизни для него особенно успокоительно, усиливая, действует на меня: рассердишься, досадно станет, захочется чего, вспомнишь о том, что жизнь только та, к[оторая] для одного его, и мгновенно проходит. До сих пор было. Боюсь ослабнет. Так хорошо, помоги мне, Боже. За всё это время думал:

1) Неправильно говорить: жизнь в Боге радостнее, чем мирская. — И в мирской и в божеской есть радости и печали — только другие. — Я записал это. А теперь вижу, что это неправда. В жизни для Бога нет горя и печали. Горе и печаль при переходах, когда они-то и перегоняют в нее. То, что я записал это, доказывает, как я духовно ослаб. Помню, вызвало во мне эту мысль сведения о тоске Попова. Мне хотелось оправдать его. И я сказал вздор. Это можно сказать про жизнь человека, признающего и не признающего обязат[ель]ности учения Христа. И то вздор.

2) Искусство жизни подразделять в себе божеское и человеч[еское]. В первом быть непоколебимым, во втором уступать.

3) Человек, как животное, подчиняется закону борьбы и половому стремлению для усиления рода; как разумное, любящее, божественное существо, он подчиняется закону обратному — не борьбы с соперниками и врагами, а смирения перед ними и любви к ним, и не полового стремления, а целомудрия.

4) Как похоть вкуса есть необходимое условие развития ребенка, так тщеславие необход[имое] условие развития в дальнейш[ем] возрасте. Но и того и другого слишком много и без того заложено в природу человека, чтобы развивали их воспитанием.

5) Анархисты правы во всем — и в отрицании существующего и в утверждении того, что хуже насилия власти при существующих правах без этой власти быть не может. Ошибаются они только в том, что анархию можно установить революцией — учредить анархию! Анархия установится; но установится только тем, что всё больше и больше будет людей, к[оторым] не нужна защита правительств[енной] власти, и всё больше и больше людей, к[оторые] будут стыдиться прилагать эту власть.

С Сережей братом шел разговор об обеспечении жизни наперед.

Сер [ежа]. Нельзя жить, не зная, будут ли сыты завтра мои дети.

Я. Христианину нельзя заботиться об этом: забота об этом есть отрицание всего учения.

Сер. Да вот вы говорите, а все живы и живете, и у детей молоко есть, и сами чай пьете.

Я. Да ведь это и сказано. Сказано, что не заботьтесь — и всё будет. Птицы небесные... и т. д.

7) Да идеал Христова служения Отцу, это — служение, прежде всего исключающее заботу как о пище, так и о продолжении рода. До сих пор попытки отказа от этих забот не прекратили рода человеческого. Что дальше будет? не знаю.

8) Делать добро, не признавая Бога мздовоздаятеля, есть единственное истинное исповедание Бога. Приписывание Богу забот о наградах и наказаниях есть отрицание его и совершенное лишение себя возможности делать доброе. Делание добра для добра — это-то и есть Бог.

9) Только одно есть доброе дело — это то, кот[орое] имеет целью открытие себе Бога, открытие окошечка, через к[оторое] виден Бог. Только через это окошечко, если удается открывать его, и видишь Бога, и только через него и действует Бог в тебе. Кабы суметь раскрыть его настежь!

10) Мы пишем наши романы, хотя и не так грубо, как бывало: злодей — только злодей и Добротворов — добротворов, но все-таки ужасно грубо, одноцветно. Люди ведь все точно такие же, как я, т. е. пегие — дурные и хорошие вместе, а ни такие хорошие, как я хочу, чтоб меня считали, ни такие дурные, какими мне кажутся люди, на к[оторых] я сержусь или к[оторые] меня обидели. —

11) Добрые дела, к[оторые] делаются в виду награды или по предписанию старцев, directeurs de conscience — столь же мало добрые дела, как накладные икры — икры. Этими ходить нельзя, а теми увидать Бога нельзя.

Здоровье то же. Строгая диета, одно жидкое. Голова свежа, но слаба. Попытался писать предисловие, но запнулся. Читаю Newcom’ов

Сегодня кажется 18 Мая 95. Москва. Очень тяжело живется. Всё нет охоты работать, писать, всё мрачное настроение. Третьего дня Андр[юша] без всякого повода наговорил мне грубостей. Я не мог простить. То не хотел здороваться с ним, то стал выговаривать ему, но он опять еще хуже стал говорить, и я не выдержал и ушел, сказав, что он мне чужой. Всё это дурно. Надо простить, простить совсем и тогда помогать ему. — С[оня] уехала на день к Мар[тыновым]. Был Арх[ангельский]. Я боюсь за него. Хорошое письмо от Ч[ерткова]. Фай[нерман] пишет, что Алех[ин] подлежит каторге 6 лет. Больно за него, если меня оставят. — Вчера думал:

К старости ослабевают умственные силы — это несомненно. Т. е. ослабевает умств[енная] энергия, память. Но одно не уменьшается — это любовь. А, напротив, увеличивается. И это так и должно быть. Умственные силы нужны только на то, чтобы разбить те преграды, к[оторые] мешают проявлению любви. И если умствен[ные] силы были направлены на это, к старости соблазны разбиты и умств[енных] сил не нужно. Подтверждается это еще и тем, что умственные силы дают похвалу людскую, любовь же дает только согласие с Богом. И к старости и не нужно уже то, что дает славу людскую, а нужно только то, что согласно с Богом.

Теперь 11 ч. утра. Хочу писать и не могу. Долго меня смущала неясность отношения между разумом (разумением) и любовью и еще жизнью, и то, и другое, и третье казалось всем, казалось основной божественной сущностью. И теперь мне кажется, что отношение это уяснилось мне. Жизнь есть сила движения, самобытная (творческая) сила. Не просвещенная разумом это есть только сила. Просвещенная разумом это есть любовь. Разум есть указатель пути жизни. И путь этот есть только один: любовь. — Казалось ясно, а вышло неудовлетворительно. —

Ошибся днем. Сегодня 18 Мая. Всё так же, не переставая, болит сердце. Три ночи не спал и чувствую, что не буду спать и нынче. Не могу ничего работать. Кажется, пришел к решению. Трудно будет исполнить, но не могу и не должен иначе. Вчера вернулись молокане, бросив мое письмо в навоз. Было досадно. Сегодня же приехал Буланже. Переписал письма и послал с ним. От Чертк[ова] письма хорошие, но я ничего не вижу, не чувствую. Не живу. Сейчас уехал Лева с женой.

17 мая.

Я думаю, что верую и исповедую, по крайней мере, то, что Бог есть любовь и потому Он, любовь, побеждает всё. И вот мне выпало испытание, надо бороться. И вместо любви во мне упреки и злоба, и я борюсь не любовью, а унываю и злюсь и спрашиваю себя: как же любовь победит это зло, разумея то зло, от к[оторого] я страдаю. И жду победы здесь в моей жизни и вижу, что нет — любовь не победит то зло, от к[оторого] я страдаю, и я всё буду до смерти страдать от него. Точно так же, как говорят те люди, кот[орые] оставить преступников, злодеев, не запирать, не казнить их, что любовь не может победить этих злодеев. И они правы, но дело только в том, что любовь есть такое огромное в сравнении с обычными рассудочными делами действие, что последствия никогда не видны тому, кто его производит. Любовь не победит тех двух-трех злодеев, к[оторых] мы знаем, но победит тысячи, к[оторых] мы не знаем. Всё равно, как телеграфист, к[оторый] бы [не] передавал депешу, п[отому] ч[то] он не видит, как она выходит на той станции. Любовь действует почти всегда — всегда даже — с креста; так что тому, кто закрывает глаза уже, и к[оторого] жизнь вся мгновенье, очевидно, нельзя видеть действия силы вечной. Верить в любовь, истинно верить так, чтобы не изменять ей, значит верить в вечную жизнь. И вот я оказался тем телеграфистом, к[оторый] не верит в то, что тот аппарат, к к[оторому] он приставлен, действовать к[оторым] научен, действует. И что хуже всего, я верил, пока не надо было работать. А как только надо было начать трудиться, я отказываюсь, говоря: я не вижу, как он действует, может б[ыть], он и вовсе не действует. Значит, нет веры. Стыдно, Л. Н. Благодарю Тебя, Отец, за испытанье.

Нынче чувствую себя совсем хорошо и телом, и духом. Походил. Поправил пьесу, но все плохо. Получил милое письмо, трогательное, Угрюмовой и написал ей длинное письмо. Спал перед обедом. И вечер, как обыкновенно.

Все читаю Reville’я, и много интересного. У готентотов судья начальник, приговаривающий к смерти, должен первый наложить руку на казненного. Они хорошо говорят, что человеку надо жить, как луна — месяц: vivre en mourant et mourir en vivant. Reville оч[ень] наивный писатель — считает верх непросвещения людей, когда они живут не признавая ни государства, ни собственности. — На много мыслей наводит меня это чтение:

1) Религиозная истина: сознание в себе невидимого начала дающего жизнь всему и стремление к удовлетворению требований этого начала, познаваемых и каждым из людей, и некоторыми наиболее чуткими к этому сознанию, людьми. И везде одно и то же: выражение этого высшего начала соединяет людей, соединенные люди, под влиянием похотей — страстей, извращают понимание этого начала и его требований, и соединение одних людей служит основанием и причиной отступления от сознанных требований.

Тогда появляется вновь более ясно[е] выражение религиозного начала и его требований, и ему подчиняются несколько бóльших соединений; и опять извращается, и опять положение ухудшается, и требует еще более высокого, общего и ясного выражения требований религиозного сознания, и опять этому высшему сознанию подчиняется бóльшее количест[во] людей, и опять извращается. Но всякий раз бóльшее количество, живя общей жизнью, больше и больше матерiаль[но] улучшают свою жизнь. Так что постоянно с более высоким пониманием религиозной истины и с бòльшим количеством людей, принимающ[ихъ] эту истину, равномерно извращается исти[на] и увеличиваются материальные успѣх[и] жиз[ни]. Увеличивается и количество соединенных людей, увеличивается общение между людьми.

Так это шло и дошло до нашего времени, до высшей степени. Половина, если не больше, населения земного шара находится в близком общении между собой, материальные успехи огромны, а между тем последняя высшая истина христiанска[я], магометанская, извращена до последней степени. (Все это я думал лучше и, коли Б[огъ] велит, изложу понятн[ѣе]; а это — не то).

Второе, на что навело меня чтение Rev[ille’a]:

2) Чувствую, как благодетельно действует на душу изучение или обзор жизни, особен[но] духовной жизни, всех народов земли. Среди каких милиардов, живших, живущих и имеющих жить, живу я — ничтож[ное], жалкое, дрянное, чуть чуть сознающее себя существо. Какое безумие думать, что я, мое материальное я, имеет какое нибудь значение посреди этих милиард милиардов живших и живущих людей, из к[оторыхъ] большинство и умом и душою выше меня. Если я чтó нибудь, то только перед Богом и перед самим собой, насколь[ко] я божественен.

3) Как трудно, а зато как хорошо и радостно жить совершенно независимо от суждений людей, а только перед судом своей совести, перед Богом. Иногда испытываю это, и как хорошо!

4) Память? Как часто память принимают за ум. А не видят того, что память исключает ум, несовместима с умом, с умом самобытного решения вопросов. Одно заменяет другое.