6 мая

Ночью дурно, п. После чаю поехал с М[ихаиломъ] И[вановичемъ] к Толстым, пил чай со всей компанией. Они счастливы, как им не быть добрыми. — С кн[яземъ] у Prelat. Накупил много, денег уже мало. — Вечером поехал с М[арьей] Я[ковлевной] и М[ихаиломъ] И[вановичемъ] в St. Gingolph, нашли там Галаховых. Красный республиканец гуляет, хорошеньких много. — К[няжна] М[ещерская] опасно. Я боюсь, что виноват уже, и это чувство, вместе с удовольствием и чувством прелести хор[ошенькой] мол[одой] женщины, долго не дало мне заснуть.

Не писал дней 10. Ехал с М-me Фет, скучал. — В Туле Ауербахи, Головачев, Воейк[ов] для хаоса. Тетинька грустна и постарела, Сережа — хорош во всех отношениях, только празден. Меня назначили мировым посредником, я принял. — Поехал в Тулу, много болтал и начинаю гордиться и потому глуп. — Марков отказался от соредактор[ства] в журнале. — И вообще мысль журнала слабеет. В Пирогове хаос, и с Сережей ничего не сделал. Забыл день у Берсов приятный, но на Лизе не смею жениться. —

Завтра с утра Поликушка и читать положения. Вечером приготовить программу школы и лекцию.

Старик Рудаковской. Улыбающиеся глаза и беззубый, милый рот. Поговорили о богатстве. Не даром пословица — деньги — ад. Ходил Спаситель с учениками. «Идите по дороге, придут кресты, налево не ходите — там ад». Посмотрим, какой ад. Пошли. Куча золота лежит. «Вот сказал — ад, а мы нашли клад». На себе не унесешь. Пошли добывать подводу. Разошлись и думают: делить надо. Один нож отточил, другой пышку с ядом спек. Сошлись, один пырнул нож[ом], убил, у него пышка выскочила — он съел. Оба пропали.

Грязной Терентий из Бабурина. Маленькой, раздвоенная борода, беззубая, добрая улыбка. На семена — женщины. —

Анисья Морозова о подушке. Требуют к судебному следователю. «Как бы не засадили». Она выручает брата с 9 душами. —

Семен Резунов. На оборот.

Поздно. Неожиданно уяснилась статья о переписи и работал утро. Потом пошел к Олсуфьевым. Рассказ о Поливанове, сидящем в дыре и получающем хлеб сверху. Христиане! Платят в Сибири 50 руб[лей] за живого и 25 рублей за мертвого беглого. Христиане! Потом у Сережи под окном. Он ненавидит меня за мою веру. Также и Толстая. Комическое письмо от нее. Опять проскочила ненависть. Дома треск Кислинских. Тоска, смерть. Письмо от Урусова о Блавацкой. Орлов. Я всегда рад ему. Шил сапоги — кончал. Пришли Самарин и Ад[ам] Вас[ильевич].

Тоска. Чужие. Да, утром приехала Оболенская, жалкая, добрая. — Самарин хорош. Вся его умственная машина на то только нужна, чтобы оправдывать ложь.

Шли бодро без останову 16 верст. Обедали в трактире Серюковки, где я очень уговаривал о пьянстве. Добрый старик трактирщик, жена и сын. Писарь при церкви ухорь, пил и читал и дал мне 5 к[опеек] за книгу: Пора опомниться. Бывший старшина, в упадок пришедший, шел с нами. Дошли до Тулы. И зашли к Свербееву. Немного стеснительно, но он добродушен вполне. Пошел к Раевским, встретил юношей из академии художест[в]. Кажется, хорошие. Письмо от ученика духов[ного] уч[илища]. Постыдный спор с учителем у Раевских. Всё от того, что без молитвы — без мысли о воле Б[ога], начал говорить. Да, всё, всё надо делать с молитвой. Как и говорили старцы, только не с словесной молитвой, а с мыслью о Боге и его воле. Зашел к Пастухов[у] отцу — пьют. Потом у Сверб[еева] Давыдов, говорил много. Но он безнадежен от болтовни, как тетерев. Хотя очень, очень добродушный. Лег рано, спал дурно.

Все занят статьей. Дня четыре посвятил для воспоминаний о солдате для Поши. Не очень дурно, но задорн[о]. Нынче не письма, а разговор о праве на мои сочиненi[я] после смерти. Трудно перенес. Записать много есть в книжечк[ахъ], а теперь хочется записать:

1) то, что в первый раз сейчас, гуляя, ясно вполне понял благодѣтельнос[ть] осуждений, укоров, стыда людскаго. Понял, как это загоняет в себя, — разумеется, если есть в себе то, куда уйти. Прямо хорошо, желательно.

2) Умереть значить уйти туда, откуда пришел. Что там? Должно быть, хорошо, по тем чудесным существам детям, к[оторыя] приходят оттуда.

Вчера поправлял Вехи и половину статьи — не хор[ошо] и не дур[но] — средне. И потом вдруг то радостное чувство, к[оторое] записал вчера. Главн[ое] — радость в сознании на опыте возможности жить только перед Богом. Я пишу: только п[отому], ч[то] Бог не допускает посторонних лиц, а только tête à tête. Two is company, three is none. Как только чувствуешь его судьею — нет и не может быть мысли о суждении людей. —

Погода дождливая. Не ездил. И весь вечер провел хорошо. Письма больше от женщин и от Балаш[ова], на к[оторые] надо ответить. Сейчас проводил Таничек. Очень она мне дорога старшая и мила младшая.

Вчера ночью телеграммы: от Саши и от Черт[кова]. Ч[ертковъ] приезжает 7-го, завтра.

Дождь, холод, совсем нездоров, слабость, изжога, головная боль. Походил. Письма — мало, но хоро[шее], трогат[ельное] от Ч[ерткова], от Сиксне-брата и еще хорошия. Помоги, помоги Ты, перед концом жить только перед Тобой, всегда с Тобою и Тобою. Хорошо поговор[илъ] с Таней. Ничего не писал. Записать:

Привычка — механическi[е], бессознательные поступки, есть фундамент истинной жизни — нравственного совершенствования. Жизнь — в усилии для достижения совершенства. То, до чего достиг человек, откладывается в область отжитого, привычки, и делаются новые усилия для того, чтобы достигнуть, отложить в область бессознательного —привычки. Усилие всегда отрицательное. Оно и не может быть иным, п[отому] ч[то] жизнь в освобождении. Освобождение совершается. Дело жизни — не делать того, что мешает освобождению. И от этого все дело жизни — в сознании того, что есть жизнь, и в противодействии тому, чтò мешает ей.

Усилие, превращающее сделанное в привычку, есть главное, единственное дело жизни. Без усилия нет человеческой, есть только животная жизнь.

И матерьялисты совершенно правы, если, говоря о животной жизни, сводят ее к борьбе за существование и привычке. Но если говорить о человѣческ[ой] жизни, то надо объяснить главное свойство её — усилие. Что такое с матерьялистической точки зрения усилие?