26 июня

Не спал всю ночь от зубной боли. Утром весь разнемогся и немножко трухнул. Получил письмо от Т[атьяны] А[лександровны], к[оторое] огорчило меня. Приготовил 2 письма: ей и Сереже; надо написать Беерше, Николиньке и о программах. Мечтал о своем возвращении в Р[оссiю]. Уже не так радостны эти мечты, как бывали прежде. —

Июня. Встал поздно, хотя и просыпался рано. А[рсланъ]-Х[анъ] мешал мне. Начал писать; но все выходить так жидко, бессвязно, — должно быть, оттого что необдуманно — что написал мало. Большую часть утра провел в опытах над вертящимися вещами и при этом был ребенком. — После обеда ходил к Хохлам; но не нашел случай сделать доброе дело (покривил совестью). Ходил несколько раз к Яп[ишкѣ], насчет Салам[аниды] дело не подвигается вперед, а Мих[айла] уже намѣр[евается], кажется, подкарауливать. Я решился, во что бы то ни стало, иметь ее. Это насильственное воздержание, мне кажется, не дает мне покоя и мешает занятиям, а греха мало, ибо он извиняется неестественным положением, в к[оторое] меня поставила судьба. У Ал[ексѣева] не спросил денег. —

После обеда ленился. Мог бы ежели не писать, то обдумать. — Девки мешают. Завтра утром обдумаю Отроч[ество] и буду писать его до обеда. Ежели не будет мыслей, то буду писать правила. После обеда искать доброе дело и писать. Беглеца до чаю, после чаю — Дневник К [авказскаго] О [фицера]. Просить у А[лексѣева] денег и получить рѣшит[ельный] ответ от Сал[аманиды]. —

Кончил В[есеннюю] Н[очъ] уж не так хорошо кажется, как прежде. Упрекать себя не могу ни в чем. —

Встал в 9 -м, читал Ньюк[омовъ], переписал заметки, перечел Юность, хотел писать, но так и остановился. Мужика убрали. Делал гимнастику, ел постный обед дома и поехал с Н[атальей] П[етровной] к Арсеньевым. Встретил еще на дороге посланного. У них Тарасов; В[алерiя] в белом платье. Очень мила. Провел один из самых приятных дней в жизни. — Люблю ли я ее серьезно? И может ли она любить долго? вот два вопроса, к[оторые] я желал бы и не умею решить себе. Уезжая оттуда, Н[аталья] П[етровна] страшно болтала. Мне стало противно. Вчера получил письма от Колбас[ина], Некр[асова], Перф[ильева] и Тург[енева]. Надо писать. —

Здоровье нехорошо, ревматизм в ноге, р. Погулял чуть чуть. Написал письмо тетиньке. Передумал О[тъѣзжее] П[оле] и начал иначе. Не пишется. Обед невыносимо скучный, перешел к М-me Daman. Крошечные две маленькия комнатки, хорошенькая веселая дочь, глухая старуха моет полы и, подперев бока, радушно смеется. Я произвожу волнение любопытства в пансионе. M-me D[aman] злоупотребляет Herr Graf’ ом. На озере музыка, пасмурно, раины тихо стоят. В окно, на черном фоне тополей, смотрят ползущия, освещенные свечкой лозы винограда. — Чудесная квартира, коли бы писалось, я бы пробыл долго. — В сенях журчит фонтан. —

Встал измученный и больной в 7 и пошел на работу: косил целый день без перерыва. Пришла с кофеем Таня. Приятно. Сережа косил. Он невозможен своей самоуверенностью и эгоизмом. Приходили мужики — покупатели Мясоед[овского] именья. Им надо купить, чтоб избавиться от злодея соседа и иметь землю, но они зарываются. Беседовали с мужиками о Турции и земле там. Как много они знают, и как поучительна беседа с ними, особенно в сравнении с бедностью наших интересов. Один желудок работает, для него одного живут. Не обедал и не хочется есть. Вечером тетя Таня выражала свое неудовольствие, что я вчера при рассказе дня обидел ее Машу.

Мне было очень больно. Как мне кажется легко и как тяжело им повернуться. Остальные мальчики шляются и едят. — Не спал до 2-х от желудка. Была Зорина — лошадь. Странники. Копылова — рублевку на хлеб. Получил коректуру Урусова — порядочно. Жена рада случаю осуждать меня и ругать. — Мне трудно; но как будто что-то двинулось. Оттого каша какая-то. С крокета все вместе снесли чай и тем насмешили людей. Как будто не смешно то, что гладкие люди сидят, умирая со скуки, и заставляют занятых людей делать пустяки.

Утром только читал. Говорил с С[оней] хорошо о том, чтобы жить не дурно. Для нее нет нравственной потребности. [Далее 11—12 вымарано.] Говорил вчера Б[улыгин]ой: знать, что несешь крест, и нести любя, совсем не то, что когда он навалится на тебя, ты не ждешь и не желаешь. Всё равно, как работа: Если бы то напряжение и боль, котор[ые] испытываешь охотно при работе, мы бы испытывали без работы и нашего согласия на то, было бы мучительно. То же и с жизнью, с участью каждого, с несением креста, на еванг[ельском] языке. 4 часа, иду гулять или косить.

Косил целый вечер, пришел Файнерман. Я спорил с ним. Он сожалел обо мне, что я не отдаю именья и не устраиваю общину. Он с Алех[иным] слишком односторонен. И мало религиозен. Лег рано.

Думал еще: одно из обычных заблуждений людей то, что они делают то, что делается само собою, что они везут то, на чем сами едут. Государь правит государством, министр министерством, хозяйка домом и т. п. Они делают только то, что им велит делать предание и окружающие, и участвуют в общем движении. —

Еще думал, лежа в лесу и глядя на дальний лес и небо: не нужна мне, бесполезна мне красота природы, как и красота искусства, гораздо низшая. Другое нужно и радует. А это только развлекает, отвлекает. Но зачем же это? Зачем? Да, пчеле надо любить всё это, чтобы был мед, перга, летва; пчеле, липе надо любить землю, воздух, влагу, чтобы б[ыла] липа; всем животным, всему нужно это, чтобы размножаться, как и мне нужно это было для низшей животной жизни. Теперь нужно нечто другое, не имеющее выражения в материальном мире и ищущее этого выражения вне его, там, за гробом. Я могу себе представить существа, которым те проявления добра, к[оторые] влекут меня к себе, так же не нужны станут, как мне проявления красоты. —

Косил и работал много. Вечером приехал Оболенский и Раевский с Цингером. У меня сделалось головокружение, и я испугался. И стал думать о смерти. И я увидал, как я уж испортился, отошел далеко назад к плотской мерзости от того состояния, в к[отором] я б[ыл] во врем[я] болезни. — Очень дурно спал.

Встал поздно. И вот написал это. Теперь 1-й час.

Косил вечером, очень устал.

Писал день тому назад. Всё слаб физически и умственно. А, напротив, духовно тверд, и потому радостно. Постоянно вспоминаю, что я посланник и должен делать дело Божие: раздувать в себе искру Божию — любовь, то, что устанавливает Царство Б[ожие] в себе, т. е. покорность Ему, слияние с Ним, и Ц[арство] Б[ожие] вне себя, то, [что] часто заражает других, вызывая в них тоже разгорание искры Б[ожьей] любви. Не пишу. Вчера и не косил. Не пишу, п[отому] ч[то] не нахожу всё точной, ясной формы выражения, и нет потребности, влечения писать. Вчера говорил с Андр[юшей], высказывая ему всё то, что он сделал дурно. Не сердито говорил, но и не любовно, не так, как надо. Он всё молчал. Как раз б[ыл] пример, что единое на потребу: един[ое] на потребу то, чтобы вызвать в себе любовь к нему; и в той степени, в к[оторой] я достиг этого, я и влиял добро на него. После обеда ходил гулять с Маш[ей] и Верой. Таня с Мишей уехали к Мамоновым. Письмо от Горб[унова]. Я написал нынче Legras.

Думал очень важное:

1) Дело Божие скрыто от меня бесконечностью. Не то чтобы я не мог видеть его, п[отому] ч[то] оно бесконечно, а п[отому], ч[то] оно представляется мне во времени и пространстве и потому в обманчивом свете бесконечности.

Вчера Соня заболела и Ва[ня] нынче. Теперь им лучше. Приехал Вяч[еслав] с женой и Лиза с Сашей. — Теперь 4-й час дня, иду пройтись до обеда. Пошел на песочные ямы. Там мужики, влезая в яму, работают с опасностью для жизни. За обедом сказал, что надо сделать карьер. С[оня] сначала говорит, что она не даст денег. Была минута раздраженья. Хочешь подставлять другую, когда ударят по одной, а когда представляется настоящий случай, как теперь, то хочешь не подставить, а отдать. После обеда пошел с Вячесл[авом], решил сделать карьер. Приехал Сер[ежа]. Мне тяже[ло], но я думаю, что я мало виноват. Пошел с Чертк[овым], говорил ему о его недоброте к М[арье] А[лександровне] и Озм[идову]. Потом к рабочим. Слава Богу, не забываю «единого на потребу». Вечером разговор с Левой. Он упрекает, что я мало верю в его болезнь. Можно было мягче и добрее быть с ним.

Четыре месяца не писал, не скажу, чтобы дурно провел это время. Усиленно работал и работаю над Воскр[есением]. Есть много, есть недурное, есть то, во имя чего пишется. На днях был тяжело болен. Теперь здоров. С[оня] уедет нынче к сыновьям. Она была тяжело больна и теперь еще слаба. Всё продолжает[ся] критич[еское] время. Часто очень нежно жалко ее. Так было нынче, когда она прощалась. Тяжелые отношения из-за печатан[ия] и переводов Воскр[есения]. Но большей частью спокоен. Запущена переписка. Всё присылают деньги голодающим, а я ничего не могу, как только передавать их по почте. Количка со мной, помогает в работе. Сережа всякий раз радует, когда приезжает. Таня беспокоит своим легкомыслием, ушла в эгоист[ическую] любовь. Она вернется, надеюсь. Продолжаю выписывать из книжечки.

14) Приближаясь к месту назначения, всё чаще и чаще думаешь о том месте, куда подъезжаешь. Так и приближаясь к смерти, к перемене назначения.

15) Только бы всегда помнить, что нет другого смысла жизни, другого способа найти радость жизни, как только исполняя Его волю. И как можно бы спокойно и радостно жить!

16) Во время болезни исполнять Его волю тем, чтобы готовиться перейти в другую форму.

17) Нам кажется, что настоящая работа это работа над чем-нибудь внешним — производить, собирать что-нибудь: имущество, дом, скот, плоды, а работать над своей душой — это так, фантазия, а между тем всякая другая, кроме как работа над своей душой, усвоение привычек добра, всякая другая работа — пустяки.

18) Бога не слушаются, а обожают.

Лучше не обожать, но слушаться.

19) Какое бы ты ни делал дело, будь готов всегда бросить его. Так и примеривайся — можешь ли отделиться.

20) Машина правительственная есть страшная машина. Если бы ясно понимали ее опасность, мы никогда не допустили бы ее образования.

21) Кажется странным и безнравственным, что писатель, художник, видя страдания людей, не столько сострадает, сколько наблюдает, чтобы воспроизвести эти страдания. А это не безнравственно. Страдание одного лица есть ничтожное дело в сравнении с тем духовным — если оно благое — воздействием, к[оторое] произведет худож[ественное] произведение.

22) Человечество это огромное животное, кот[орое] ищет и не может найти, что ему нужно. Очень медленно впечатления вызывают афекты, а афекты переда[ются] мозгу, и мозг вызывает поступки. Деятельность социалистов, либералов и революционеров это попытки гальванизировать, заставить действовать животное, возбуждая двигательные нервы и мышцы. А есть один орган, который произведет всё, если он цел, — это головной мозг в животном, в народе — религия.

23) Мне тяжело, я прошу Бога помочь мне. Да ведь мое дело служить Богу, а не Ему служить мне.

24) Жизнь индивидуальная, личная есть иллюзия, таком жизни нет, есть только функция, орудие чего-то.

25) Военное сословие есть пережиток, не имеющий применения — слепая кишка.

26) Мы жалуемся на упадок духа. Но это необходимо. Человек не может находиться на той высоте, на к[оторую] он поднимается иногда. А человек поднимается и тогда загипнотизировывает себя на время упадка. И во время упадка уже действует на основании того, что открылось ему в минуты подъема. Только уметь пользовать[ся] минутами подъема и уметь загипиотизи- ровывать себя.

27) Зло мира, причина его очень проста. Все ищут midi à 14 heures. То в экономич[еском], то в политич[еском] устройстве. Сейчас читал рассуждение в немецк[ом] парламенте о том, как помочь тому, что крестьяне бегут в города. А разрешение всех вопросов одно, и никто не признает его и даже не интересуется им. А разрешение одно, ясно и несомненно: власть имеющие развратились, п[отому] ч[то] имеют власть и составили себе учение религиозное, соответствующее их развращению. И это самое учение они усиленно с детства прививают народу.

Спасение одно: разрушение ложного учения.

28) Разница между людьми: NN думает о смерти и это не ведет его дальше вопроса о том, как, кому оставить деньги, где и как похоронить. И Паскаль думает о смерти.

29) Нельзя выдумать для жестоких поступков более выгодных условий, как то сцепление чиновников, к[оторое] существует в государстве.

30) Будущего нет. Оно делается нами.

31) Бесконечность времени и пространства не есть признак величия ума человеческого, а напротив, признак его неполноты, неизбежной ложности.

32) Мы думаем о будущем, устраиваем его, а ничто не важно, п[отому] ч[то] важно делать творческое дело любви, к[оторое] можно делать во всех возможных условиях, а потому совершенно безразлично, какое будет будущее.

33) Мы сердимся на обстоятельства, огорчаемся, хотим изменять их, а все возможные обстоятельства суть не что иное, как указания того, в каких сферах, как нужно действовать. Ты в нужде — работай, в тюрьме — думай, в богатстве — освобождайся... и т. п.

Всё равно, как лошадь сердится на тот путь, по к[оторому] ее направляют.

34) Пресса это лживость with a vengeance.

35) Всё разрозненно — соединяет нас только Бог, живущий во всем. От этого он и любовь.

36) Понятия о Боге у человек[а] религиозного постоянно разрушаются, заменяясь новым, высшим пониманием.

37) Военное дело не только погибель трудов, не только жизней, но погибель добра.

38) Со многими людьми можно жить только тогда, когда с ними обращаешься, как с лошадью: не считая[сь] с ними, не упрекая, не внушая, а только отыскивая modus vivendi.

Это о них: не мечите бисер. Ужасно, но без этого правила еще хуже.

39) Разве можно представить себе рабочего социалиста с верой в Иверскую? Стало быть прежде всего освобождение религиозное.

40) Как мы все согласны, что свободен только тот, кто поборет страсти, а потом, зная это, мы серьезно заботимся об освобождении людей, полных страстей.

41) Разумной убежденности никогда не бывает полной. Полная убежденность бывает только неразумная, в особенности у женщин.

42) Отвечай добром на зло, и ты уничтожишь в злом человеке всё удовольствие, к[оторое] он получает от зла.

43) Бог есть любовь. Мы знаем Бога только в любви, соединяющ[ей] всё. В себе узнаем Бога в стремлении к этому соединению.

44) Беспрестанно думаешь о том, что мне будет хорошо от добра. А добро есть или его нет, а не будет.

45) Всё дело в мыслях. Мысль начало всего. И мыслями можно управлять. И потому главное дело совершенствования: работать над мыслью.

Вчера не писал. Провел ночь очень хорошо и пожалел, ч[то] не болею, не б[ыло] случая поправить вчерашнюю слабость. Ничего не писал. Попытался Орлова, и не пошло. Был Америк[анецъ] кореспондент. Хорошо поговорил с ним. Разговор с Кузминским — непроницаемый мрак. Я все-таки сказал.

Ночь провел дурно. Была боль. Я держался хорошо, без ропота. Но и боль была слабая. Последнее время испытываю очень радостное сознание: как только в чем либо сомненье: сказать — не сказать, пойти — не пойти, большей частью для похоти или славы людской, или пожалеешь о чем, — скажешь себе: a тебе что за дело? жизнь только для Бога в себе и вне себя, и сейчас уничтожается сомнение, и спокойно, хорошо, радостно. — Записываю утром, только что встал. —

Сейчас думал:

Плохо, что камень крепок, когда хочешь рубить его, а если нужен камень, чтоб точить на нем, — тогда чем он жестче и крепче, тем лучше. Так и с тем, что мы называем горестями.

Очень хорошо б[ыло] на душе, и теперь хорош[о], а только болит очень голова. «А тебе что за дело?» Писал порядочно об Орлове. Почувствовал нынче в первый раз возможность, как говорит Вивикананда, чтобы все вместо «я» сделалось «ты», — почувствовал возможность самоотреченi[я] не во имя чего нибудь, а во имя здравого смысла. Трудно отвыкать от табаку, пьянице от вина, a труднее и вместе с тем нужнее всего отъучиться от этого ужасного пьянства собою, своим «я». А я начинаю — теперь, перед смертью — чувствовать возможность такого отречения. Не велика заслуга.

Совершенно неожиданно пропустил день. Третьего дня опять поправлял Е[диную] З[аповедь]. Читал Н[овый] К[руг] Ч[тения]. Не дурно. Ходил пешком недалеко. Приехала Зося. Я ходил встречать и встретил Вас[илия] Панюшкина. Долго гуляя говорил с ним. Прекрасный юноша. В этих, только в этих людях надежда на будущее. Да хоть ничего не выходи из них, хорошо и для них, и для меня, и для всех, что они есть. — Вчера 25. Опять то же. Всё больше и больше просится «Казнь Евдокима». Ходил по парку. Большая слабость, сонливость. После обеда ходил к Ефрему. Только ограниченность большая и еще большее самомнение. Нынче ошибся часом и встал в 6. Погулял, начал новое Н[ет] в м[ире] в[иноватых] и кое-что сделал. Написал два письма. Слаб. Ездил с милой Таней. Письма от Оли и Ч[ерткова] и тяжелое от С[офьи] А[ндреевны]. Искренно жаль ее. Сашу жду, но она не едет. Гусев уезжает. Теперь 4 часа, ложусь спать.

1) Всякий добросовестный работник знает радость исполнения дела. Такая же, только в много раз большая — та, к[оторою] испытываешь дело любви, когда поставил его делом жизни. Особенность же этой радости при исполнении дела любви та, что делу этому, а следовательно, и радости от него ничто не может помешать.

2) Буддисты говорят, что как старики забывают всё прошедшее, так и вновь нарождающиеся души не помнят прежних жизн[ей]. Прибавить к этому можно еще то, что, приближаясь к смерти (в старости), мы не только забываем прошедшее, но и теряем всякий интерес к будущему, т. е. выходим из жизни временной и приближаемся к безвременному началу жизни, к Богу.

Вечером неприятн[ый] разговор с Зосей, т. е. я приписываю важность тому, ч[то] ее не имеет. — Простился с милым Н[иколаем] Н[иколаевичем].

Встал рано. Ходил, потерял шапку. Дома письма и только перечел «О сумашествии» и начал писать, но не кончил. Поехал верхом, дождь. Вернулся домой. Соня опять возбуждена, и опять те же страдания обоих.

Помоги, Господи. Вот где место молитвы. 1) Только перед Богом. 2) Все дело сейчас. И не делаю. 3) Благодарю за испытание.