29 августа

Ходил с Н[иколинькой] на охоту; убил фаз[ана] и зайца. Спал, получил письмо из Петер[бурга] от Ислав[ина] (гадкое письмо, на к[оторое] я отвечу вместо колкостей, как я было хотел это сделать, истинным презрением — молчанием) и от Ред[актора], к[оторое] обрадовало меня до глупости. О деньгах ни слова. Завтра писать письма: Нек[расову], Буем[скому] — и сочинять.

50 к. за вино, Никита 20, сено 15, итого 85 к. Дано 3.50—1—35. Писал Беглец утром, после обеда проспал, буду писать вечером. Денег остается 10 р.

Я очень болен. Кажется чахотка. Ничего не писал, а читал O[nckel] T[om’s] H[ütte]. ————— Важнее всего исправление от лени, раздражительности и безхарактерности.

Утром дописал главу понимания. Ездил на охоту, затравил 2 -х, вечером ничего не делал, читал Берга. Как не презренно с[оmme] [i]l f[aut], а без него мне противен писатель, р[усскiй?] л]итераторъ?].

Выехал в 6. Затравил одного, славно из под стада. Рассердился, не найдя тарантаса. Дочел невообразимо прелестной конец Илиады. Всё мысли о писаньи разбегаются, и Каз[акъ], и О[тъѣзжее] П[оле], и Ю[ность], и Люб[овь?]. Хочется последнее, вздор. На эти 3 есть серьезные матерьялы. Ложусь в 9. Завтра в Верхоупье, Ник. и к Горчак[ову]. Читал Евангелие, чего давно не делал. — После Илиады. Как мог Гомер не знать, что добро — любовь! Откровение. Нет лучшего объяснения. Долго не мог заснуть от того, что женщина не хозяйка, а служанка. Ник[олай] надоедал мне.

Вейсберг, рассказ о обманах работников, о Пироне и о обманах Kunde. — Писал плохо. Обходишь сущность, и выходит болтовня. Обедал дома. Пошел к Берсу, с ним в Покр[овское]. Ничего, ничего, молчание.... Не любовь, как прежде, не ревность, не сожаление даже, а похоже, а что-то сладкое — немножко надежда (к[оторой] не должно быть). Свинья. Немножко, как сожаленье и грусть. Но чудная ночь и хорошее, сладкое чувство. Заставила разбирать письмо. Я смутился. Она тоже. У них была сцена. Всё неестественно. Попов необычайно умен и приятен. Грустно, но хорошо. Машенька говорит: ты всё ждешь. Как не ждать.

Морозова просит, чтобы отсрочили — дочь выдать, а потом в замок на 2 месяца. Об этом не толкую, а 60 р. Зайцова со свахой приезжали. «Надо пожалеть». «Нет, я мужа утопила: Зачем худо делает. Мировой судья добрый, но не знает греха». —

Две недели пропустил. Последнюю неделю я всю нездоров. Жар. Голова, печень болят. Нынче как будто лучше. Это относится к середе.

Встал поздно, ночью жар. Соня убрала мою комнату, а потом гадко кричала на Власа. Я приучаюсь не негодовать и видеть в этом нравственный горб, к[оторый] надо признать фактом и действовать при его существовании. Ходил по солнцу. Пропасть мыслей, просящихся на бумагу.

Встал рано, не выспавшись. Немного поправил до завтрака. После завтрака пошел за рыжиками, ходил целый день и думал: 1) Инстинкт половой это стремление, если не исполнить весь закон, то обеспечить возможность его исполнения. Истинность этого подтверждается и на отдельных лицах: чем больше человек приближается к исполнению закона, тем более он отвращается от половой страсти; и наоборот. 2) Обыкновенно думают (и я всегда думал, прикладывая это к себе), что можно служить Богу и быть полезным людям, только будучи здоровым. Неправда. Часто напротив. Христос больше всего послужил Богу и людям, будучи совсем умирающим — на кресте, когда он прощал убивающих его. То же может делать всякий человек больной. И нельзя сказать, какое состояние: здоровья или болезни более удобно для служения Б[огу] и людям. 3) Думал о том, что я вожусь с своим писаньем Кр[ейцеровой] Сон[аты] из за тщеславия; не хочется перед публикой явиться не вполне отделанным, не складным, даже плохим.

И это скверно. Если что есть полезного, нужного людям, люди возьмут это из плохого. В совершенстве отделанная повесть не сделает доводы мои убедительнее. Надо быть юродивым и в писании. 4) Сошлись за рыжиками в елочках и слышу Маша говорит сердито: «это отчаяние, их любимое занятие» и т. п. Это она об малышах, что они убивают лягушек. Я подумал, что надо ей сказать: не быть как Дужкин, как сестра милосердия на перевязочном пункте, не работающая, но охающая. И стал думать об этом для себя. Если я знаю несомненно, что мне хорошо и все придут, рано или поздно, туда, где я, и вижу, что люди идут прочь туда, где им дурно и будет хуже, как я могу сердиться на них? Одно, что я могу — жалеть. Научи меня, Отец, поступать, как ты: жалеть, делать и ждать. Пришел домой и то, что так ясно и радост[но] казалось в мыслях, оказалось трудно. Я прилег. С[оня] пришла и говорит: как мне скучно! Жалко ее, жалко. Теперь 9. Лег по[з]дно.

Дурно спал. Ходил на деревню. Дело Максима с Аникан[киным]. Всемогущество писаря. Вчера рассказ Ал[ексея] Мит[рофановича] о том, как подрались в вагоне будто за меня. Приехала девица Кузнецова, желающая употребить на дело свои 200 т[ысяч]. Я знаю несомненно, что деньги ни на что не нужны, но написал ей письма М[арье] А[лександровне], Губкин[ой] и Калмык[овой]. Разговор с сыновьями о докторах, медицине, неприятный. Нет у меня любви к ним. Уж очень они дикие.

Долго гулял молясь, но очень холодно. Ничего не делал целый день. Нездоровил[ось].

Проснулся опять рано, и то же тяжелое чувство и желание (дурное) бежать и нерешительность: что перед Богом должен делать. В спокойные минуты, как теперь, знаю, что нужно главное ― неделание, пребывание в любви. Дома прочел прекрасные дни 28, 29 Кр[уга] Чт[ения], и вот сейчас записываю дневник, а писать как будто неспособен. Попытаюсь написать тэзисы для Макл[акова]. Записать старое, много раз высказанное, но с особен[ной] силой перечувствованное:

1) Мы, люди ― я по себе это знаю ― орудия высшей силы. То, что делает нашими жизнями эта Высшая Сила, мы не знаем и не можем знать, как не знает клеточка моего тела, что я делаю и для чего. И потому всякая мною поставленная себе цель, не совпадая с недоступной мне целью Высшей Силы, нарушает исполнение этой цели. Не настолько, чтобы цель эта не достигалась ― цель эта тем или иным способом всегда достигается ― но настолько, что я лишен блага чувствовать ― сознавать единство своей жизни с Высшей Силой. Так что цель, к достижению к[отор]ой свойственно стремиться человеку, не может быть цель, доступная человеку, а может быть только одна: слияние с волей Бога. Слияние это достигается любовью.

Сейчас, доставая дневник, заглянул в тетрадь дневника 1907 года и, удивительное дело, нашел в нем эту самую мысль, к[отор]ая мне вчера показалась новою.

Вчера вечером приехал милый Булыгин. Смотрит твердо на ожидающий его сына отказ от воинск[ой] повин[ности]. Сейчас, проходя в передней, услыхал его громкий голос, говоривший: «Нельзя жить той зверской жизнью, к[отор]ой мы живем», и голос сына Сергея, говорящий: что «точно наша жизнь теперь не хороша, но ч[то] вообще в устройстве жизни нет ничего нехорошего». И я в первый раз ясно понял миросозерцание этих людей, увы, называемых образованными. Это люди с заткнутыми отверстиями, через [которые] может войти разумная и обязательная мысль каждого человека, именно: как мне надо жить? вопрос разумного человека, ответ на к[отор]ый есть только в религии. У них же отверстие это заткнуто «научными» глубокомысленными, т. е. глупыми соображениями о том, «как развивается общество людей», законы и т. п. научные соображения. И выходит cercle vicieux: эти соображе[ния] скрывают от них необходимость религии, и они же (эти соображения) отвечают ― оч[ень] глупо, но все-таки отвечают ― на вопросы религиозные о том, как жить, к[отор]ые хочешь не хочешь стоят перед всяким человеком. Грустно по отношен[ию] всех сыновей. Но надо не груст[ить], а стараться помочь им. Вчера с Булыгиным приехал для свидан[ия] Загряжский. Кажется, вопросы искренни.

Сегодня спал так, как не помню, чтобы спал давно. Встал в 9, и голова радостно свежа. Думал о Машеньке, Дундуковой и всех обращающих меня:

Как они не хотят видеть того, что я, стоя одной ногой в гробу и все силы не ума только, а души употребивший на ответ: во что верить и как жить, и знающий всё то, что они знают, de gaieté de coeur гублю себя. Удивительно, как это не больно бы было им, если бы сказать им это. Их забота обо мне доказывает только их не полную веру в свое. Я не хочу обращать их.

Сейчас сажусь за письма и работу.

Опять пустой день. Прогулки, письма. Думать думаю и хорошо, но не могу сосредоточиться. С[офья] А[ндреевна] была оч[ень] возбуждена, ходила в сад и не возвращалась. Пришла в 1 -м часу. И хотела опять объяснения. Мне б[ыло] очень тяжело, но я сдержался, и она затихла. Она решила ехать нынче. Спасибо Саша решила ехать с ней. Прощалась оч[ень] трогательно, у всех прося прощение. Очень, очень мне ее любовно жалко. Хорошия письма. Ложусь спать. Написал ей письмецо.—