27 сентября

Я почти убедился, что представление мое не пойдет; напишу в Питер, чтобы окончательно убедиться в этом. Здоровье хорошо, писал немного, болтал с Ник[олинькой] и провел день хорошо. В числе вопросов, кот[орые] я стараюсь решить в моем романе, вопрос об оскорблениях занимает и сильно затрудняет меня. Или я слишком горд, или действительно я был слаб в тех случаях, только когда я вспоминаю о них, я чувствую что-то в роде раскаяния. —

Для 1-го решительно не мог написать 2 -х листов, но мог бы написать немного; и не воздерживался, впрочем по убеждению и действительно мне как будто лучше, для 2) ничего не сделал, а напротив украл сено, для 3) ничего не сделал, исключая [1 неразобр.] сена, для 4) ничего не сделал, для 5) хотя и отступил сзади всех и пошел было в охотники, был немножко нерешителен, а то мог бы уже выстрелить. — Нынче мы отступили с маленькой перестрелкой в цепи. Тетеревников кажется мне легкомысленным человеком. Здоровье нехорошо. Завтра должен написать для 1) и распорядиться о больных, для 2) для 3) написать Валер[ьяну], для 4) написать Некр[асову] и Юн[ость], для 5) осмотреть местность и пойти в охотники. —

С раннего утра поехал на охоту по страшной колоти, протравил одного зайца, попал в воду и простудился. Приехал домой, тетинька, увидав, что я болен, перестала сердиться.

Вчера вечером хотелось писать, но только набрасывал. Нынче начал и бросил. Читал глупую Julia Kavanah и ходил. Здоровье хорошо. Ходил с Дорой. Мороз и ветер.

Встал рано, немного написал, шил сапоги и потом пошел по лесу осмотреть буролом. Записал кое что к Кр[ейцеровой] Сон[ате]. Потом много работал с Ильей и с Сон[ей]. Вечер шил. Письмо от Тани. Нехорошо ее поездк[а]. Жалко.

Нынче встал в 6 и поехал в Тулу верхом выбирать яблони. Там говорил о соблазнах с рабочими, потом сажал в Овсянникове, вернулся к обеду. Не устал, но спать хочется. Пропустил день без писанья. Вчера 26-го. Утром писал недурно. После завтрака ездил в Тулу выбирать яблони. Ходил к Рудаковым. Он мелочно, торопливо, умно тщеславен. И я чувствовал, как заражаюсь тем же. — Вечером читал, сидел с Соней и Таней. 25-го. Рано утром приехала С[оня]. Наши отношения прекрасно. Что-то радостно доброе, взаимное. Утро писал. Не помню, что делал.

Думал: 1) То, что в большинстве религий и так в особенности в догматической христианской, очень много метафизического, точно как будто сложный огромный механизм, а сила производимая или крошечн[ая], или никакой, т. е. сила нравственная, жизненная. Всё это приходит мне в голову, п[отому] ч[то] всё яснее и яснее вижу излишество и как бы изменение центра тяжести, отклонение не в ту сторону, к[оторую] дает религиозному миросозерцанию введенное в него понятие Бога. Чем серьезнее, искреннее я думаю о себе, о жизни и о начале ее, тем меньше мне нужен, тем нарушительнее становится понятие Бога. Чем ближе подходишь к Богу, тем меньше видишь Его. Не от того, что Его нет, а от того, что страшнее говорить о Нем, не то что определять, но называть Его.

2) Подумал нынче сейчас радостно о том, что верный признак того, что любовь есть начало всего, есть Бог, то, что, желая увеличения любви, безразлично желаешь его в себе и в других, увеличение любви также еще больше радует в других, чем в себе. Всякие другие качества в других могут вызвать хоть не зависть, а сожаление, что они не во мне, только не любовь.

3) Еще к Катехизису, то, что начало жизни наш[ей] есть нечто вечное, бесконечное, выражается же оно желанием блага себе, другим, тем, что мы называем любовью.

Был довольно дурно, тяжело, мрачно настроен. За это время думал: хорошо человеку нетолько физич[ески], но и духовно пострадать. Жить в довольстве, согласии, любви со всеми людьми. Какже бы стал умирать тогда. Совсем кончил К[онецъ] В[ѣка] и примеряюсь к новой работе. Не знаю, что: учение или драму? Записать:

1) Не иллюзия ли это, и вредная иллюзия, что жена должна и может быть другом. То, чтобы жена могла быть другом, так же мало вероятно, [как то,] чтобы работник, к[отораго] я найму, или хозяин, к к[оторому] я поступлю, был музыкант. (Глупо.) А между тем мы так в молодости уверены, что это бывает, что огорчаемся и досадуем на наших жен, когда они прекрасные жены, но не друзья.

2) Вспоминал, как сущность обращения моего в христианство было сознание братства людей и ужас перед той небратской жизн[ью], в к[оторой] я застал себя. Вот это-то надо бы успеть рассказать до смерти. Это б[ыло] одно из самых сильных чувств, к[оторыя] я испытал когда либо.

3) Бöме говорит:

Wer sieht die Zeit,
Wie Ewigkeit,
Und Ewigkeit, wie Zeit,
Der ist befreit
Von allem Streit.

Не время понимать как вечность, и вечность как время, а понимать, что времени нет, и что то, что я называю временем, есть процесс духовного зрения, понимания себя в жизни.

Я, настоящий я — стою, и перед моим духовным взором раскрываюсь и я сам и другие существа. То, что я называю свободой воли, это — мое сознание своей духовности, неподвижности. (Неясно.)

Надо писать письма.

27-го вчера. Не выходил. Ноге хуже, посидел на балконе.

Прочел и ответил письма и потом оч[ень] много писал и охотно анархизм. Мож[ет] б[ыть], и годится. Не ходил и перед сном. Вечером Клечк[овский], и с Пошей, как всегда, хорош[ая] беседа. Нынче, 28. Вышел в сад. Трудно хожу. Три молодых человека просители. Письма: одно письмо Шустовой. Я длинно отвечал и больше ничего не делал. Димочка б[ыл], уезжа[ет]. Разговор с Клечковским об учении детей. Ходил по саду через силу. На душе хорошо, спокойно, радостно. Благодарю и радуюсь. Теперь 6 часов, только проснулся от сна и жду обеда. Записать:

1) Обдумываю письмо государю о земле, самой, кажется, первой важности, и в это время приходит мысль о том, что сказать С[офье] А[ндреевне] о желании Ильи В[асиль]евича получить прибавку жалованья. Одно дело — благо русского народа, обсуждаемое с царем, другое: прибавка жалованья лакею. Но второе важнее первого, п[отому] ч[то] это второе требует моего участия и решения, первое же я сам предпринимаю.

2) В обществе людей, живущих духовной жизнью, во главе их, влияя на них, естественно станет человек высший по нравственным качествам. В обществе же людей, живущих одной телесной, мирской жизнью, неизбежно всегда во главе их с властью над ними станет человек самый низкий по нравственным свойствам.

3) Человек родился в доме отца, воспитался и мог продолжать жить, работая на отца, но такая жизнь показалась ему и тяжелой, и бессмысленной, и он бросил дом и пошел искать другой жизни, другой работы. Он менял места, то ему не нравилось, то его не принимали, то принимали и прогоняли, и он измучился и вспомнил о доме. И только тогда нашел благо, когда вернулся, от чего ушел — к отцу.

То же и с жизнью людей, оставляющих свойственную им жизнь по воле Отца Бога и служение Ему. Также страдают, выходя из Его воли, и так же находят покой и радость, возвращаясь домой, к Нему, к исполнению Его воли.

Вечером б[ыл] Клечковский и играл очень не дурно. Но рассуждает оч[ень] тяжело.

С утра проводил Сашу, — она уехала совсем в Телят[инки]. Гулял, записал прибавление к письму Грота. Дома книжки и письма. Больше ничего. Ездил верхом к Туле. Здоровье хорошо. Держусь. Кое-что записать. Был Хирьяков. Послал книжки Горбунову и письмо Аншиной в газеты.

Как комично то противоположение, в к[оторомъ] я живу, в к[оторомъ] без ложной скромности: вынашиваю и высказываю самые важные, значительные мысли, и рядом с этим: борьба и участие в женских капризах, и к[отор]ымъ посвящаю большую часть времени.

Чувствую себя в деле нравственного совершенствования совсем мальчишкой, учеником и учеником плохим, мал[о] усердным.

Вчера была ужасная сцена с вернувшейся Сашей. Кричала на М[арью] А[лександровну]. Саша сегодня уехала в Телят[инки]. И она преспокойная, как будто нич[его] не случилось. Показыв[ала] мне пугач-пистолет — и стреляла, и лгала. Нынче ездила за мной на прогулке, вероятно, выслеживая меня. Жалко, но трудно. Помо[ги] Г[оспо]ди.