Письмо А. А. Фету с 10 октября 1880 г. по 15 октября 1880 г.

А. А. Фету. Черновое.1880 г. Октября 10—15? Я. П.

Дорогой Афанасий Афанасьич.

Бентам ¹ мудрец говорит, что intérêt и plaisir ² только подвинет человека что нибудь сделать, — у Христа немножко (на мой разум) поглубже это. Вся книга учения его называется: возвещение о благе, и вся только наполнена тем, чтобы показать признаки несомненного блага. Чтобы пьяница, скупец, сладострастник, онанист умели бы разбирать, в чем настоящее благо. А то по Бентаму онанист испытывая plaisir в своем упражнении будет предаваться ему до конца дней, и не может усумниться в действительности этого блага. Вы не поверите как мне смешно читать такие рассуждения как ваши (а я только это и слышу). Все рассуждения эти клонятся к тому, чтобы показать, что все, что сказано в Евангелии — пустяки, и доказывается это тем, что люди любят жить плотью, или иначе, — жить как попало, — как каждому кажется хорошо, и что так жили и живут люди. Комизм этого рассуждения состоит в том, что Евангельское учение начинает с того, что признает эту точку зрения, утверждает ее с необычайной силой, и потом объясняет, что этой точки зрения недостаточно, и что в числе бессчисленных рlаisir’овъ жизни надо уметь узнавать настоящее благо. Ну разве не смешно бы было, если бы математик стал доказывать вам, что данная фигура не есть круг, а вы бы не слушая его — убивались бы, утверждая ему, что фигура — круг. Да постойте. И, именно, ваше представление о том, что эта фигура есть круг, и беру за основание моих доводов. Я признаю его; но чтоб узнать, круг это или не круг — следите за моими доводами. Вот это я со всеми испытываю, и с особенной яркостью и очень похож с Тургеневым ³ и с вами, но с той разницей, что нелогичность в Тургеневе не удивляет меня, а в вас — удивляет. Все, что вы говорите о том, что книга — книга, т. е. отвлеченность — отвлеченность, а жизнь — жизнь, и заявляете свои права, и от них не уйдешь, все это в Евангелии сказано и сказано с такой яркостью и силою, с какой нам не сказать. Признание неизбежности плотской жизни есть первая посылка необходимая для выражения учения. Она высказана и признана много и много раз. Напомню вам хоть искушение в пустыне. ⁴ Все, что вы пишите, есть только маленькая частица того, что сказано там.

Дьявол. Чтó, Сынок Божий, — проголодался. Хлеба то не сделаешь разговорами.

Іис [ус]. Я не хлебом жив. Я жив — Богом.

Дьяв [ол]. Разговоры слыхали мы. А коли Богом ты жив, а не своей заботой о себе — так, ну-ка, чебурахнись отсюда, небось сынок Божий, — а бережешься. —

Іис [ус]. Я знаю, что Бог всегда со мною (почему таково значение искушать Бога, вы можете найти в Второзак[онии] ⁵ и Исходе ⁶ XVII).

Дъяв [ол]. Этого, брат, я ничего не понимаю, a дело за себя говорит. Жрать хочется и себя бережешь. Так-то и все люди. Всем жрать хочется, и все себя берегут. Только все не болтают вздора, как ты — а признают это и служат и хлебу, и своему телу. И вот глядя как все жили и живут, и ты живи так же. —

Іис [ус]. Других я не знаю — себя знаю. Знаю, что жив я Богом, что в жизни моей Бог всегда со мной, и потому служу одному Богу. ⁷

Ни Іисус не победил — ни дьявол не победил, но каждый высказал свои основы. Разница только в том, что Іисус понял все то, что сказал дьявол, а Дьявол не понял того, что сказал Іисус.

Еще два слова: Вы пишете, что моя мысль та, что Евангелие есть проповедь аскетизма. — Совершенно обратное. Евангелие есть возвещение о благѣ в жизни, — только в жизни.

2. Ваш аргумент, что вы не убиваете себя, зная тщету жизни, потому же, почему вы не перестаете есть, зная тщету еды, не верен. 1, Потому, что еда имеет цель — жизнь, а жизнь не имеет цели. 2, Потому, что нет такого лекарства, чтобы перестать есть, а есть лекарство, чтобы перестать жить — пистолет. —

Іоан[н] I. 18. Бога никто никогда не познал и не познает, только разумение явило Бога. І[оа]н[н] I, 1. Начало всего разумение и разумение есть Бог, І[оа]н[н] I, 12. Разумением все произошло, и без разумения не произошло ничто из того, что произошло.

Разумение есть Бог, и ни о каком другом Боге мы не имеем права говорить. — Разговоры о Боге в природе, о Боге, сидящем на небесах и творящем, о воле Шопенгауера, ⁸ о субстанции Спинозы, ⁹ о духе Гегеля, ¹⁰ одинаково произвольны и ни на чем не основаны.

То, что я знаю себя существующим, и все, что я знаю, происходит от того, что во мне есть разумение, и его то называю Бог, т. е. для меня начало всего. О том начале, которое произвело весь мир явлений я ничего не знаю и не могу знать.

Разумение есть тот свет (lumen), которым я что нибудь вижу, и потому, чтобы не путаться, далее его я не иду. Любить Бога поэтому, значит для меня любить свет разумения; служить Богу, значить служить разумению; жить Богом — значить жить в свете разумения.

Вы скажете, нельзя заставить себя любить или не любить разумение. А я скажу: заставить себя любить разумение не то что нельзя, но это не имеет смысла. Мы любим только наше разумение, но можно поставить себя в такое положение, чтобы бояться света разумения.

І[оа]н[н] 3. 19. Разумение людей состоит в том, что, хотя свет есть во всех людях, есть такие, которые предпочитают тьму свету, потому что дела их злы. Кто делает зло, тот боится света и не идет к свету, чтоб не видно было ему самому, что дела его злы. А кто делает правду, тот идет к свету, чтобы ясно было ему самому, что дела его в разумении сделаны. — И потому заставить себя любить разумение нельзя и не зачем: в нем жизнь и его нельзя не любить; но можно и должно избегать того положения, при котором неприятен свет и выгодна темнота.

И это отвечает на другой вопрос, что такое благо? Блага абсолютного нет во внешнем мире. Одно истинное благо есть наибольший свет разумения, при котором человек может сделать наивернейший выбор. — В совершенной темноте я изобью ноги и голову; при малом свете я хоть огражусь от беды, и найду, чтò мне нужно; при большом свете, я еще больше могу сделать того, чтò мне хорошо. И потому наибольший свет есть наибольшее благо. Вот такой-то наиболыьший свет в темноте, в которой я жил, дало мне учение Христа. И такой свет, при котором жизнь не представилась мне, как прежде, бессмысленным злом, а разумным благом для меня, для всех и при всех возможных условиях.

Сущность этого разумения та, что счастье представляется не в том, чтò может составлять хоть малейшее горе других людей, а в том, чтò прямо содействует радости и счастью других людей. Самое короткое и ясное по мне выражение его с этой стороны, то, что счастье в том, чтобы не противиться злу и прощать и любить ближнего. И это не приказание, не правило, a определение того, в чем при свете христианского разумения состоит счастье людей, к чему при этом свете, если люди не будут бояться его, будут сами собой стремиться их желания.

Если желания мои не стремятся к этому, я, разумеется, не могу сказать себе: давай я буду видеть благо в непротивлении злу, в прощении, смирении и любви ¹¹ и еще менее я могу сказать это другому; но я могу и должен спросить себя: Оттого ли я не люблю это, что точно это противно моему сердцу, или оттого, что я нахожусь в ложных условиях, сторонюсь от света, жмурюсь, чтобы только не разрушить своих ложных привычек. Прежде я видел благо в Георгиевском кресте ¹² и знал в глубине души, что крест вздор, но не хотел видеть этого. Но когда я вышел из ложных условий, при к[оторых] крест казался мне важен, я понял, что это не бл[аго] и не могу теперь заставить себя видеть в этом какое бы то ни было благо. ¹³ Точно также долго со мною было с другими благами; я видел, что они не блага, но жмурился, чтобы не разрушить своих ложных привычек. Но теперь пришло время, что я не вижу боле[е] в н[их] бл[ага], а вижу его только ¹⁴ в непротивлении злу и в любви. То, что это хорошо, и что мне хочется этого — сердце мое мне говорит это; то, что это возможно, я чувствую в себе и вижу на всех людях жизнь, которую я люблю в настоящем и прошедшем; то, что это разумно, — не может быть для меня никакого сомнения. Если счастье людей в том, чтобы пожирать друг друга, то разумение неразумно, как оно и выходит у Шопенгауера и других. Если же разумение есть основа нашей жизни, то счастье людей и должно состоять в непротивлении злу и любви, и разумение разумно, т. е. нет в нем противоречия. Как же мне не любить, не верить и не следовать тому свету, при котором: 1) благом мне представляется то, к чему стремится мое сердце, 2) то, чтò возможно, 3) то, что, если бы и другие видели в том же благо, чтò дало бы всем высшее счастье, и 4) то, вследствие чего весь мир живых людей является не какой-то злой шуткой кого-то, а той средой, в которой осуществляется вместе и разумение, и высшее благо. — Такой свет мне дает Евангелие. ¹⁵

В последнем письме вашем я слышу раздражение. — Я виноват тем, что раздражил вас. Простите,

1. 1. Иеремия Бентам (Bentham) (1748—1832) — английский мыслитель, давший теоретическое обоснование утилитаристическому учению о нравственности.
2. 2. Интерес и удовольствие.
3. 3. Иван Сергеевич Тургенев.
4. 4. См. Евангелие от Матфея гл. IV.
5. 5. Второзаконие — пятая книга библии.
6. 6. Исход — вторая книга библии.
7. 7. См. Евангелие от Матфея гл. IV.
8. 8. Шопенгауэр в своем учении кладет в основание «бытия» — волю; самое «бытие» рассматривает как объективацию воли, а внешний мир, как феномен или представление.
9. 9. Барух Спиноза (1632—1677) — философ. По учению Спинозы субстанция — «бог» отожествляется с природою. Из его понятия Спиноза выводит всё содержание познания, которое является высшим в человеке.
10. 10. Гегель (1770—1831) — немецкий философ. Основная мысль философии Гегеля — тожество бытия и мышления, которое раскрывается в развитии абсолютной идеи. По его учению «дух» есть продукт природы.
11. 11. Слова: непротивление злу, в прощении, смирении и любви написаны рукой Толстого поверх зачеркнутых в копии: том, чтобы мне было нечего есть и чтобы меня били по щекам
12. 12. Георгиевский крест — военный орден в царской России.
13. 13. Слово благо в подлиннике зачеркнуто, очевидно, ошибочно.
14. 14. Начиная со слов (настоящего абзаца): но я могу и кончая словами: а вижу его только написано рукой Толстого поверх зачеркнутых в копии: мои желания будут стремиться к тому, в чем я вижу благо. Но ведь и то, чтò считаю благом, я считаю таковым только потому, что свет разумения освещает мне его как благо. И я вижу, что это освещение различно и изменялось в моей жизни, и по мере усиления света то, чтò я считал благом, изменялось. Прежде я видел благо в Георгиевском кресте, потом в литературе, потом в десятинах земли, потом в семье, и все это оказалось не благом. И я не могу теперь заставить себя видеть в этом благо, при том свете, который дало мне Евангелие. Я вижу, что одно желательное мне благо состоит
15. 15. Абзац редактора.