Письмо И. С. Тургенева Толстому, 8 декабря 1856

Париж, 8/20 декабря 1866.

Милый Толстой, вчера мой добрый гений провел меня мимо почты — и я вздумал зайти, справиться, нет ли мне писем poste restante,— хотя, по моему расчету, все мои друзья уже давно должны знать мой парижский адресс — и нашел Ваше письмо, где Вы мне говорите о моем "Фаусте"¹. Вы легко поймете, как мне было весело его читать. Ваше сочувствие меня искренно и глубоко обрадовало. Да и кроме того, это всего письма веяло чем-то кротким и ясным, какой-то дружелюбной тишиной. Мне остается протянуть Вам руку через "овраг", который уже давно превратился в едва заметную щель, да и о ней упоминать не будем — она этого не стоит.

Боюсь я говорить Вам об одном упомянутом Вами об стоятельстве: это вещи нежные — от слова завянуть могут, пока не созреют,— а созреют — так их, пожалуй, и молотом не раздробишь. Дай бог, чтобы все устроилось благополучно и правильно, а Вам это может принести ту душевную оседлость, в которой Вы нуждаетесь — или нуждались, когда я Вас знал². Вы, я вижу, теперь очень сошлись с Дружининым — и находитесь под его влиянием. Дело хорошее — только смотрите не объешьтесь и его. Когда я был Ваших лет, на меня действовали только энтузиастические натуры; но Вы другой человек, чем я,— да, может быть,— и время теперь настало другое. С нетерпеньем ожидаю присылки "Библиотеки для чтения" — мне хочется прочесть статью о Белинском,— хотя, вероятно, она меня порадует мало³. А что "Современник" в плохих руках — это несомненно. Панаев начал было писать мне часто, уверял, что не будет действовать "легкомысленно" — и подчеркивал это слово; а теперь присмирел и молчит, как дитя, которое, сидя за столом, наклало в штаны. Я обо всем написал подробно Некрасову в Рим — и весьма может статься, что это заставит его вернуться ранее, чем он предполагал⁴. Напишите мне, в котором именно No "Современника" появится ваша "Юность"⁵, да, кстати, сообщите мне Ваше окончательное впечатление о "Лире", которого вы, вероятно, прочли, хотя бы для-ради Дружинина⁶. Очень меня утешает Ваше намерение работать, как Вы говорите, "стиснув зубы". Дело это почтенное — а я здесь, грешный,— между нами сказать, ничего не делаю. Только надеюсь кончить в скором времени рассказ для Дружинина⁷,— для "коалиции"⁸ (которая действительно не представляет ничего "величественного") — ничего. Болезнь моя (увы! уже не гастрит, с которым ладить легко, а прозаически несомненная боль в пузыре) — порядком мне мешает, да и, кроме того, я в этом чужом воздухе разлагаюсь, как мерзлая рыба при оттепели. Я уже слишком стар, чтобы не иметь гнезда, чтобы не сидеть дома. Весной я непременно вернусь в Россию, хотя вместе с отъездом отсюда — я должен буду проститься с последней мечтой о так называемом счастье, или, говоря яснее — с мечтой о веселости, происходящей от чувства удовлетворения в жизненном устройстве. Это "яснее" вышло очень длинно и, может быть, не совсем ясно,— но оно так. Что ж тут прикажете делать!

Вы мне не пишете о Вашей сестре. Говорят, — она в Москве — и очень больна. Пожалуйста, известите меня в подробности об ее положении. Меня ее нездоровье огорчает. Если есть на свете женщина, которая заслуживает быть счастливой,— так это она; а на такие-то натуры судьба и налегает. Пришлите мне ее адресс в Москве; я хочу написать ей.

Я познакомился здесь со многими русскими и французами; но симпатичных натур нашел весьма мало. Есть одна княжна Мещерская⁹ — совершенная гетевская Гретхен — прелесть — да, к сожалению, по-русски не понимает ни слова. Она родилась и воспитывалась здесь. Не она виновата в этом безобразии,— но все-таки это неприятно. Не может быть, чтобы не было внутреннего, пока еще тайного противуречия между ее кровью, ее породой — и ее языком и мыслями — п это противуречие со временем либо сгладится в пошлость, либо разовьется в страдание. А мила она так, что и описать нельзя.

Вы видаете Анненкова теперь? Помните, как он Вам не нравился? А теперь Вы, я надеюсь, убедились, что он человек и умный и хороший. Чем больше Вы его будете знать, тем он станет Вам дороже, поверьте мне.

Ну, прощайте, милый Лев Николаевич — да пишите мне почаще, а я остаюсь

душевно Вас любящий Ив. Тургенев.