Письма · т. 72, № 430
Письмо М. Р. Моисеенко от 13 декабря 1900 г.
М. Р. Моисеенко.1900 г. Декабря 13 Москва.
13 Дек. 1900. Москва.
Михаил Романович,
Письмо ваше пролежало почти 2 месяца без ответа. Получив его, я отложил его в отдел писем, на кот[орые] надо отвечать, но до сих пор, как видите, не успел этого сделать, о чем очень сожалею.
Вопрос о том, чего требует от человека то духовное существо, кот[орое] живет в нем? поставлен вами очень хорошо — ясно и просто; и я очень рад, что мне думается, что могу ответить на него также ясно и просто и совершенно искренно, т[ак] к[ак] я живу только этим ответом. Он следующий:
Духовное существо, живущее в человеке, требует от него признания себя (этого духовного существа) своим единым истинным «я» и потому все усилия свои, всю деятельность своего животного направлять на удовлетворение требований, на достижение цели этого «я». В этом одном вся мудрость, вся религия (та самая, кот[орая] открыта в евангелиях). Человек вступает в жизнь с сознанием двух «я». Животное «я» человек совершенно естественно сознает и исключительно сознает в детстве. Но с развитием разума, т. е. с вступлением в настоящую жизнь, проявляется другое «я», и является раздвоение. Все мирское учение и все мирское устройство, особенно в той среде, в кот[орой] вы живете, направлено на то, чтобы заглушить голос духовного «я» и дать первенство животному. Но заглушить совсем этот голос нельзя, т[ак] к[ак] эти два «я» — силы несоизмеримые: одно, животное, есть иллюзия, проявляющаяся во времени и пространстве и потому подлежащая всякого рода стеснениям (страданиям) и смерти; другое, духовное «я» одно реально, действительно существует вне времени и пространства, всегда свободно и не умирает. Первое подобно облакам, скрывающим временами небо, второе — небу с своим солнцем, звездами, кот[орое] видно сквозь облака, и позади, дальше кот[орого] мы уже ничего не можем видеть. Вы спросите меня, какие же требования этого настоящего «я»? Какая его цель? В чем его жизнь? Требования, цель и жизнь этого «я» в одном: в совершенствовании себя в любви, в увеличении в себе любви, в уничтожении в своем сердце всего того, что мешает любви. Доказательство того, что это так, есть очень определенное и несомненное. Доказательство это в том, что во всякой деятельности, кроме деятельности увеличения в себе любви, человек может встретить непреодолимый препятствия, только в увеличении в себе любви препятствий этих нет; в нужде, в тюрьме, в болезнях, умирая, человек может продолжать делать дело своей жизни, т. е. увеличивать в себе любовь, и если он в этом положил цель своей жизни, то всегда, при всех условиях чувствовать полное удовлетворение и радость жизни. Человек точно как будто бы поставлен между двух стен узкого прохода: требований своей животной жизни. Он бьется об эти стены с обеих сторон и невольно должен идти по одному оставленному свободным выходу между стен: увеличению любви, в котором он не встречает препятствий. Так что нам нечего рассуждать о том, хорошо ли это или дурно; такова жизнь людей, другой нет. И потому все, что могут сделать люди, это то, чтобы понять закон жизни и следовать ему. Это то самое я и советую вам сделать. Для того же, чтобы сделать это, вам прежде всего надо выдти из тех самых развращающих в мире условий и самой развратной и преступной среды военной службы, в кот[орой] вы находитесь. Вы говорите, что чувствуете себя не в силах оставить военную службу, п[отому] ч[то] привыкли к удобствам жизни, кот[орые] она дает вам. Но так говорить и думать вы можете только до тех пор, пока в вас не совершилось перенесение своего «я» из животного в духовное. Не думайте, что перенесение это таково, что вы никогда не будете чувствовать своего животного и не будете отдаваться его требованиям; перенесение своего сознания, «я», в духовное начало делает только то, что высшим, настоящим «я» признается духовное и при всяком столкновении того и другого без возможности колебания признается главенство духовного «я». То, чтò я говорю, не есть теория, а я на опыте на себе знаю это. И потому знаю, что, как скоро в вас переворот этот совершится, вы ни минуты не задумаетесь, оставаться ли вам еще в среде рабов, подготовляемых дисциплиной к грабежам и убийствам, называемых войском, или идти на всевозможные лишения, только бы перестать самым ужасным образом нарушать закон любви, готовясь к убийству и обучая этому своих братьев.
Если же вы не почувствуете этого, то это будет доказательством того, что в вас еще не проснулся настоящий духовный человек, и что все, чтò вы говорите, вы говорите только по рассуждению, а не по чувству. И тогда вам лучше не рассуждать, а продолжать жить животной жизнью до тех пор, пока настоящее духовное начало не пробудилось в вас.
Лев Толстой.
Источник: Полн. собр. соч., т. 72, № 430, с. 522–525
Примечания
Печатается по автографу, хранящемуся в ГТМ. Письмо вплетено в кожаную папку с монограммой: «Л. А. Ш.» и двумя металлическими пластинками с выгравированным на них текстом: «Совершенствуйте себя в любви, увеличивайте в себе любовь, уничтожайте в сердце то, что мешает любви (из письма)». «Дорогое мне — дорогому моим лучшим чувствам Леониду Андрониковичу». Вместе с подлинником в папке находится рукописная копия. Отрывок впервые опубликован в журнале «Единение», 1916, 2, стлб. 4.
Ответ на письмо подпоручика из г. Владимира на Клязьме Михаила Романовича Моисеенко (р. 1880 г.) от 21 октября 1900 г.: «Граф Лев Николаевич, я одинок; в тяжелую минуту сомнений и вопросов мне не к кому обратиться за разрешением их, а между тем я чувствую, что нравственно погибаю в противоречиях, которые я не в силах ни разъяснить, ни забыть. Несколько раз я порывался с корнем вырвать духовного человека, живущего во мне, бросался в разврат и пьянство, прилагал все меры уничтожить в себе всё, не желающее удовлетвориться первыми попавшимися под руку условиями, и не мог. Иногда сознание своей дрянности и безнравственности бывает настолько интенсивно, что до одного из величайших грехов — самоубийства — рукой подать. А вместе с тем жить при условиях полного безверия, т. е. жить одною животною жизнью я не могу, потому что не могу заставить молчать внутренний голос, осуждающий эту жизнь. Чего же, наконец, требует этот голос? Ответьте мне вы, лучший человек моей родины. Я прошу у вас ответа, потому что он мне необходим. Мне еще двадцать лет, вся жизнь впереди, а я готовлюсь вступить в эту жизнь во всеоружии безверия, отрицания и тоски. Виною ли этому воспитание, которое я получил сначала в кадетском корпусе, в Москве, потом в военном училище, в Петербурге, и которое я, наконец, завершаю в офицерской среде, — не знаю. Могу только констатировать тот факт, что я дрянненький человек. А между тем через мои руки, как офицера, проходят лучшие силы народа; я должен быть фильтром этого материала, должен прививать ему понятия, в громадное большинство которых я сам не верю. Как разъяснить, уничтожить это противоречие, которое является для меня чем-то фатальным во всех условиях, где бы я ни хотел отдохнуть от него? Признать свою несостоятельность вслух, т. е., другими словами, бросить военную службу для другой профессии мне не под силу; она мне обеспечивает не только кусок хлеба, но и некоторый комфорт, к которому я привык. Отказаться от всего этого для того, чтобы итти по другой дороге, нужно иметь большие нравственные силы, энергию, веру, наконец. А где они? Приходится, значит, тащить эту тяжелую лямку, т. е. опять-таки вступать в мир противоречия, из которого я так искренно ищу выхода. Граф Лев Николаевич, вы человек с большой душой, с великой верой в бога, жизнь, людей, научите меня верить в них, научите меня выйти из мира противоречия. Ответьте мне на вопрос, который я предлагаю вам не один, а предлагаю от лица тысяч моего поколения, вопрос, на который мне отвечали до сих пор или сожалением, или искренним смехом здорового человека: чтò требует от меня этот духовный человек, живущий во мне? чего я хочу? Не оставьте без участия, в котором действительно нуждается глубоко верующий в вас и уважающий М. Моисеенко».