Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 1 января 1875

1-го января 1875 г. Петербург.

Кажется все идет очень благополучно, безценный Лев Николаевич. В Вашем письме [Оно неизвестно в печати.] хорошия вести, и об Вас самих и об романе ["Анне Карениной".]. Приятно думать, что Вам хорошо заплатили; 20 тысяч еще небывалая цена за роман. Слухи о нем здесь ходят все сильнее и сильнее; одни говорят, что он явится в Отеч. Записках ["Анна Каренина" печаталась в "Русском Вестнике".], другие уверяют, что Стасюлевич [Михаил Матвеевич Стасюлевич, редактор-издатель "Вестника Европы".] дал Вам 30.000. Я слышал наконец и суждения; H. Н. Воскобойников [Николай Николаевич Воскобойников (ум. 1882), сперва постоянный сотрудник, а с 1875 г.— помощник редактора "Московских Ведомостей" Каткова.], очень восторженный человек, который меня за что-то не любит, но нашел для своей преданности исход в ревностном служении Каткову, читал начало Вашего романа в гранках, и говорил мне, что он выше Войны и Мира. Он очень неглупый человек, и его суждение показывает, с какою жадностию Вас примутся читать и хвалить.

А я видел здесь нечто в роде Вашего Левина. Приезжал сюда Павел Дмитриевич Голохвастов [П. Д. Голохвастов (род. 1838, ум. 1892), воспитанник Пажеского Корпуса и вольнослушатель Петербургского Университета, впоследствии управляющий Ташиким железоделательным заводом в Арзамасском уезде; его пиеса в 5 д. "Алеша Попович", составленная по старинным русским былинам, издана в Москве в 1869 г. Его изследование "Законы стиха русского народного и нашего литературного" напечатано в "Русск. Вестнике" 1881, кн. 12 и перепечатано, в исправленном и дополненном виде, в "Памятниках Общества Древней Письменности", С.-Пб. 1883 г. Письма Толстого к Голохвастову за 1872–1877 гг. напечатаны в "Русск. Вестнике" 1904 г., кн. II стр. 196–215.] и удивительно мне понравился. Два вечера он просидел у меня, объясняя свою теорию русского стиха — теорию безподобную, в которую я крепко уверовал. Какое в нем чувство языка, стиха! В первый раз я услышал настоящее чтение былин. А его патриотизм, его дерзкия мысли об Европе — все вместе дало мне понятие о том, какия силы и чувства растут у нас там, вдали от Петербурга и независимо от нашей литературы. Вы конечно знаете, что он Ваш большой поклонник; он говорил, что Вы еще не сказали Вашего главного слова, что он ждет еще от Вас величайшего произведения.

Был здесь также Катков [Михаил Никифорович, редактор "Московских Ведомостей" и основатель "Русского Вестника".], и был очень ласков со мною, и навещал, и позвал к себе на именины дочери, и усердно приглашал в "Русский Вестник" и в "Московския Ведомости". Ах, если бы это было года два назад! А теперь я не могу просиживать все утро над бумагой, и нет у меня прежнего задора удивлять публику. Я написал впрочем 4 статейки, две об Вас (в "Гражданине") [По поводу статьи Толстого о народном образовании.] — гораздо хуже, чем предполагал, и две об Соловьеве (одна в "Гражданине", [О диспуте Владимира Сергеевича Соловьева — в "Гражданине" 1874 г., No 48, стр. 1211–1213.] другая в "Моск. Ведомостях") [Тоже о диспуте Соловьева — "Московския Ведомости" 1874 г., No 308, с подписью Н. С.] — довольно сухия и легкия. Ваше мнение о Соловьеве я разделяю; хоть он явно и отрицается от Гегеля, но втайне ему следует. Вся критика Шопенгауэра основана на этом. Но дело, кажется, еще хуже. Обрадовавшись, что нашел метафизическую сущность, Соловьев уже готов видеть ее повсюду лицом к лицу и расположен к вере в спиритизм. Притом он страшно болезнен, как будто истощен — за него можно очень опасаться,— не добром кончит. А книжка его, чем больше читаю, тем больше кажется мне талантливою ["Кризис западной философия против позитивистов; по поведу философии безсознательного, Гартмана", М., 1874 г.]. Какое мастерство в языке, какая связь и сила! Непременно напишу об ней [Свое намерение Страхов привел в исполнение гораздо позднее: в 1881 г., по поводу этой книги Соловьева и другой его же "Критика отвлеченных начал", он поместил статью "История и критика философии" — в "Журнале Минист. Народного Просвещения", ч. 23, январь, отд. II, стр. 79–115.]. Но нем больше думаю, тем больше расширяется предмет. Собственно мое желание — написать по этому поводу об Шопенгауэре, объявить питателям об этом философе и восхвалить его как можно громко. Но ведь это много значит. И вот я принялся за чтение, за Шопенгауэра и за Гегеля. Ведь я до сих пор не читал Memorabilien Фрауэнштедта и множество другого. Вообще, получивши в Публ. Библиотеке доступ ко всяким книгам, я стал жадно читать, и в этом проходит теперь моя жизнь. И чем больше читаю, тем меньше пишется. Мне противна надобность писать, когда мысль не готова (а таково было многое в моем писании), и не знаю, когда Катков дождется моей статьи.

Но лучше обо всем этом не продолжать. С нынешнего года литература получает несколько новый вид. "С.-Петербургския Ведомости" отняты у Корша [Валентин федорович Корт, известный публицист (ум. 1883), бывший помощник редактора "Московских Ведомостей", с 1863 г. арендовавший "C.-Петербургекия Ведомости", из которых сделал орган либеральный. Он был отстранен от редакторства с переходом этой газеты из ведения Академии Наук в распоряжение Министерства Народного Просвещения.] и отданы Салиасу [Известный романист граф Евгений Александрович Салиас-де-Турнемир; он пробыл редактором недолго.]. Что он будет делать и зачем их взял, право не понимаю. Меня и туда звали. Вот не было ни гроша, да вдруг алтын! Я почувствовал, вспомнив старое, какой задор должен был бы во мне пробудиться, если бы я был тот же, как года четыре назад! К моим услугам две газеты и толстый журнал — о "Гражданине" я уже и не говорю. Но старость умудряет.

Ничего я так не желаю, как того, чтобы Вам работалось над Вашим романом. Это изображение страсти во всей её прелести и во всем ничтожестве не выходит у меня из головы. Вы мне не говорили и не писали, верно ли я понимаю Ваш роман; но я его понимаю так. Каренина так чутка и хороша душою, что первое разоблачение, первые признаки ждущей ее судьбы уже- не переносятся ею. Отдавшись всею душою одному желанию — она отдалась дьяволу, и выхода ей нет. У Вас безконечно оригинальна самая постановка страсти.— Вы ее не идеализируете и не унижаете, Вы единый справедливый человек, так что Ваша Анна Каренина возбудит безконечную жалость к себе, и всякому однако же будет ясно, что она виновата. Если я не так понимаю пожалуста напишите мне.

Всего выгоднее для романа будет, если он будет появляться непрерывно,— как бы это было хорошо!

Еще забыл Вам написать, что я тут упиваюсь музыкой: "Руслан", "Жизнь за Царя", "Лоэнгрин", "Тангейзер", "Юдифь" и пр. и пр. Это моя единственная и очень большая отрада. Но об этом уж в другой раз.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1 Янв. 1875 г. Спб.