Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 15 марта 1873

15-го марта 1873 г. Петербург.

Опишу Вам подробно, безценный Лев Николаевич, что со мною случилось. Уехал я от Вас 19-го; признаться, я колебался; но так как Сергей сказал мне: "лошади готовы, сейчас подают", то отступать назад мне уж показалось поздно и странно, и я уехал. День был удивительный: солнце, сугробы снега, деревья в серебре — я любовался всю дорогу. Поезд, как Вы знаете, опоздал; однако он пришел гораздо раньше, чем было объявлено; каким-то чудом Её. Оболенский [Князь Леонид Дмитриевич Оболенский (род. 1844, ум. 1888), в 1871 г. женившийся на племяннице Л. Н. Толстого — графине Елизавете Валериановне Толстой. Их сын, князь Николай Леонидович, женат на дочери Л. Н. Толстого — графине Марии Львовне. В 1883 г. князь Л. Д. Оболенский с П. А. Берс издал сборник "Разсказы для детей И. С. Тургенева и графа Л. Н. Толстого" с рисунками Васнецова, Репина, Маисовского и Сурикова; 2-е издание их вышло в 1880 г.] догадался и во время явился на станцию — и мы покатили. В Москве я, по совету начальника станции, взял извощика, гнал сколько можно и поспел за 2 или за 3 минуты до отправления курьерского поезда в Петербург. Я был ужасно рад, как будто мне действительно нужно было за чем-нибудь так торопиться. Таким образом 20-го. часу в 12-м, я был в Петербурге. На прежней квартире комната моя оказалась свободною, я напился чаю, поговорил с моим сожителем, умылся, прибрался и — в Библиотеку. "Прекрасно, что Вы приехали, делать Вам нечего, но непременно нужно, чтобы Вы здесь были", и пр. Из Библиотеки [Страхов уже служил тогда в Имп. Публичной Библиотеке, в штат который зачислен был 1-го августа 1873 г.] я покатил к Петру Андреевичу — не застал его дома; потом к Майкову [Аполлон Николаевичу.] (и тот и другой конец очень длинные). У Майкова почувствовал, что озяб: однако обедал весело и с аппетитом. Но после обеда меня разломило и приехавши домой, я уж очень дурно себя чувствовал. Лег пораньше спать, думал отоспаться — встал и не мог пить кофе. Послал за доктором, он взглянул на мою ногу (где у меня была ссадина, которую помните я перевязывал) и объявил, что у меня рожа. В ожидании лекарств в сумерки я встал с постели, чтобы зажечь свечу. Но со мной сделался обморок, я грохнулся и разбил зеркало. Сбежались, подняли меня, положили в постель, и с тех пор я лежу в ней до настоящей минуты, и в ней пишу к Вам это письмо. Вот чем кончилось веселое путешествие! Я застудил свою ранку и прикинулась рожа, которая здесь очень ходит. С неделю я ничего не ел и испытывал не боль, но мучительное разстройство во всем теле, тошноту, зелень в глазах, шум в ушах и т. п. Теперь все уже прошло; есть только последствия рожи, самой её уже нет: но встать все еще не могу.

Услышавши о моей беде, сошлись ко мне мои знакомые и приятели, и право я увидел искреннее участие, которое меня очень тронуло. Часто было тесно в моей комнате (она, правда, не велика), и с утра до вечера кто-нибудь сидит, так что не давали мне и писать к Вам, чего мне давно хочется. Письмо Ваше [Оно неизвестно.] было мне истинною отрадою. Почему Вы думаете, что мы не увидимся? После нынешней поездки, на меня напало очень сильное чувство усталости, и думается мне: полно разъезжать; сиди лучше в своем уголку в Петербурге. Куда еще рваться и чего еще искать? Но летом, во время каникул (в Библиотеке июль месяц не работают) проехать на несколько дней в мою Мекку — Ясную Поляну,— это так легко, что я готов делать это каждый год — для освежения, для обновления. Одни сутки езды — вовсе не езда.

Я давно уже не помню такого веселого дня, как Ваши имянины; чем чаще я вижу Вас, тем милее Вас нахожу (позвольте так выразиться). Всею душою желаю, чтобы пошла наконец Ваша работа, которая так глубоко и серьезно Вас занимает (как я люблю эти Ваши волнения, и как они меня самого волнуют!). Но помните, Лев Николаевич, что если Вы и ничего не напишете, Вы все таки останетесь творцом самого оригинального и самого глубокого произведения русской литературы. Когда русского царства не будет, новые народы будут по "Войне и миру" изучать, что за народ были русские.

Лежа на своей постели, я узнал все литературные новости, все сплетни, и снова вполне вошел в петербургскую жизнь, к которой питаю тайное равнодушие и даже отвращение. Ничего не случилось, Лев Николаевич. Майкова "Два мира" и новое издание его сочинений были встречены глухим молчанием, полным холодом. Только Никитенко [Александр Васильевич, академик, бывший профессор Петербургского Университета и цензор, умерший в 1877 г. Его статья о драме Майкова "Два мира" напечатана была в "Журн. Министерства Народного Просвещения" 1874 г., апр., стр. 384–409. См. Дневник Никитенко, т. II, стр. 470 и 501.], который так недоволен Вами, пришел в восторг и написал большой хвалебный разбор; собирается (чуть ли не сегодня) читать его у В. И. Безобразова [Владимир Павлович, с 1864 г. академик; умер в 1885 г.], на вечернем сборище; где напечатает, не знаю. О реторика! тебя ничем и никогда не выжить. Всегда только как редкое исключение будут некоторые писать, остальные же будут сочинять.— Достоевским я очень недоволен: он стареет видимо с каждым днем. Гражданин, в котором он редакторствует, очень его волнует, тревожит, раздражает. Пишет он вещи не глупые, но странные, недоконченные, неясные; сам это чувствует и не может "вырваться из положения, в которое себя поставил ["Мещерский уехал к моему удовольствию", писал Страхов Н. Я. Данилевскому весной 1873 г.; "Достоевский один заправляет делом, и, кажется, много ему выпадает на долю неприятностей. Охота была соваться в такое дело! Судя по разсказам, он принял на себя редакторство впопыхах, не подумавши, а мысль об этом подал Майков. Ну, счастье Мещерскому! ("Русск. Вестн." 1901 г., No 1, стр. 130).].

О книге своей я до сих пор ничего верного не знаю; но есть слух, будто она пошла порядочно, к великому изумлению Базунова [Книгопродавец-издатель Александр федорович Базунов (ум. в 1899 г.).] (т. е. может быть распродано 400–500 экземпляров). И?ъ несчастию слух идет от Софии Сергеевны Кашпиревой, большой сочинительницы. Бедный Кашпирев [Бывший издатель журнала "Заря" (см. выше).] был у меня раза три — его , точно что-то подкосило: седеет, брюзгнет. Он был впрочем болен — едва ли не от волей.

Разумеется я пробовал читать, и многое пробежал, хотя без настоящего вкуса; теперь однако же и мозг и желудок действуют уже довольно хорошо. Скажу Вам о двух книгах: Записки о всеобщей Истории Хомякова [Записки о "Всемирной истории" Алексея Степановича Хомякова входят ныне в собрание его сочинений.] и Geschichte der deutschen Philosophie v. Zeller [Эдуард Целлер, немецкий богослов философ; его "Geschichte, der deutsshen Philosophie seit Leibnitz" вышла в 1873 году.]. Целлер привел меня в ужасную досаду. Книга написана легко, очень точно, очень полно, но без всякой мысли, без всякой цели. В конце оказывается, что философии теперь не существует; автор надеется, что она снова явится, но будет не идеализмом, как до сих пор, а чем-то более реалистическим. Шопенгауэр в виде исключения подвергается жестокой критике; Целлер находит в нем противоречия и непоследовательности. Помешались они на логике! Не содержание им важно, а силлогистическая форма, и им и в голову не приходит, что эта бедная форма не может вместить и сотой доли истины! Гартман [Карл-Роберт-Эдуард Рартманн (род. 1842), немецкий философ, автор "Philosophie der Unbewussten" (изд. 1888) и многих других сочинений по философии, метафизике, по вопросам политическим, богословским, социальным и др.] тоже в сильнейшей степени старается все систематизировать. Холодные, безсмысленные и наконец ужасно-грубые и логически-то построения!

Хомяков мне очень нравится, хотя я еще мало читал его, чтобы произнести суждение. Какое живое понимание жизни народов! Как выставлены Славяне! По книга загромождена сомнительною ученостию и безконечными отрывочными гипотезами.

Вот пока все, безценный Лев Николаевич. Утешьте меня, напишите. От Петра Андреевича я получил 250 р., за которые покорно благодарю. Получил сегодня и подушку и зонтик и палку.

Ваш всею душою Н. Страхов.

Графине мое усердное почтение. Адрес мой тот же: дом Калугина у Певческого моста.

1873 г. 15 Марта. Спб.