Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 2 ноября 1880

2 ноября [1880 г. Петербург].

Не будет ли каких распоряжений, безценный Лев Николаевич? Стасюлевич прислал мне счет, по которому Вам приходится [За сочинения, напечатанные в серии "Русской Библиотеки".] получить рублей около 550; да я продал Вашей азбуки на 10 р. 40 к. (с вычетом за Тишендорфа и пр.). Это последния деньги от Стасюлевича, и их так много потому, что он и окупает все оставшиеся экземпляры Вашей книги. Завтра я могу получить эти деньги; но подожду Ваших распоряжений.

Видел я Достоевского и передал ему Вашу похвалу [За известную речь Достоевского, сказанную на торжествах открытия памятника Пушкину в Москве. Статью Страхова о "Пушкинском празднике", на котором он присутствовал, см. в книге его "Заметки о Пушкине и других поэтах", стр. 105 и след.] и любовь. Он очень был обрадован, и я должен был оставить ему листок из Вашего письма [Оно не известно.], заключающий такия дорогия слова. Немножко его задело Ваше непочтение к Пушкину, которое тут же выражено ("лучше всей нашей литературы, включая Пушкина"). "Как,— включая?" спросил он. Я сказал, что Вы и прежде были, а теперь особенно стали большим вольнодумцем.

Сам я все еще ничего хорошего не могу сказать о себе. Лечусь, и кажется не без толку. Перестал пьянствовать кофеем и чаем, ем мясо, как только встану, и чувствую себя значительно лучше, крепче. Я бы покаялся Вам в моих внутренних болестях; но меня что-то останавливает. Да! то самое — боязнь наклеветать на себя и перед кем же?— перед Вами. А главный мой недостаток Вы знаете — проклятая зыбкость, не дающая ничему установиться и созреть.

Вл. Соловьев начал свои лекции в Женских Курсах. Он читает историю философии, разсматривая ее в зависимости от истории религий. Успех большой; девицы теснятся до того, что падают в обморок. На днях он должен начать лекции и в Университете, приват-доцентом, так как ему не дали штатного места. Я спрашивал профессоров Ламанского [Знаменитый славист, ныне академик, Владимир Иванович Ламанский.] и Минаева [Знаменитый санскритолог Иван Павлович Минаев.], о чем он будет читать. Они слышали программу, но не могли мне сказать буквально ничего. Наконец говорят Соловьев открывает еще публичные лекции об искусстве. Сам я видел его мельком и вообще иногда подолгу вовсе не вижу. Он говорил, что мучился сильною хандрою.

Я написал предисловие к Шопенгауэру [Т. е. к переводу Фета "Мир как воля и представление", вышедшему в Спб. в 1881 г.], послал его к Фету, и боюсь, что мы разладим. Я впрочем приготовился уступить во всем. Теперь я начинаю любить эту книгу и думаю, что и в этом переводе она очень хороша и должна производить сильное впечатление. Есть страницы восхитительные по своей правде и глубине. Но, читая корректуры, я все больше убедился в его односторонности. Его взгляды на государство, на милосердие, на любовь между мужчиной и женщиной — лишь на половину верны. Ужели сострадание основано только на том, что в другом я вижу себя же? Это эгоистическое сострадание, как есть сострадание сластолюбивое, гордое и т. д. Настоящее же сострадание основано на признании самобытности, самостоятельности других существ, другой жизни, и на способности отречься, отвлечься от себя и от своей жизни. Если я безкорыстно люблю эту чужую жизнь и безкорыстно ей помогаю — я благодетельный, сострадательный человек. А сострадать только мучениям — это лишь крайний случай, тот, в котором и тупой человек не может не почувствовать желания помочь.

Простите, безценный Лев Николаевич! Не забывайте моего безмерного уважения и моей неизменной любви. Поклонитесь всем, кто меня помнит.

ВашъН. Страхов.