Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 2 января 1891

2-го января 1891 г. Петербург.

Очень я виноват перед Вами, безценный Лев Николаевич, что не написал Вам ничего с Марьей Александровной [Кузминской, племянницей графини С. А. Толстой.]; но и тогда, и до сих пор мне было не по себе. Хорошо бы быть больным, а то ни болен, ни здоров, и вместо спокойствия чувствую тоскливость и раздражение. Вы пишете мне: "живу радостно"; я все вспоминаю эти слова, и совесть меня мучит, что не успеваю выбиться из слабости, в которую попал. Надеюсь, однако, и твердо надеюсь, что это пройдет — нужно только оборачивать свою душу в эту сторону и не спускать глаз с цели.

А Фет мне пишет: "Люди не хотят понять, как мне скучно и как я пугаюсь лета! Если б хватило сил, поехал бы в Японию. Это хоть ново и ненанюхано". Не ужасно ли это? Он в Декабре уже чувствует тоску будущего Мая. Он бранит людей, что они не понимают его страдания,— например, редко пишут письма; но какая же охота писать только ради его минутного облегчения? Мне очень его жаль, но теперь, кажется, спасти его невозможно.

Тут появились две статьи об Вас, которые очень меня заинтересовали: одна Волынского в Вопросах философии ["Нравственная философия гр. Льва Толстого" — "Вопросы Философии и Психологии" 1890 г., кн. 5, стр. 26–45.], а другая Вогюэ — в Русском Обозрении ["По поводу Крейцеровой Сонаты". (Перевод с рукописи) — "Русское Обозрение" 1890 г.. No 12, стр. 511–527.]. Несколько восторженных фраз Волынского показались мне глубоко искренними, полными сердечного понимания; но когда я прочел всю статью, то увидел, что он больше занят своими собственными мыслями и об Вас говорит мало. Статья Вогюэ умна и здесь ее усердно читают; между тем, он вовсе не знает, что такое христианство, а потому не может и Вас понимать.

Приведу Вам еще любопытные места из Гражданина. 27 Декабря Мещерский пишет: "Начитался Толстого и... бросил все — отца, мать, школу, надел полушубок и пошел скитаться но народу"... "Вот краткая повесть, которую все чаще начинаешь слышать в петербургских гостинных".

За тем идут разсуждения, очень справедливые, что дети в высшем кругу растут без всякого нравственного и религиозного руководства, потому и попадают в такую беду. Но в чем же беда, никак нельзя понять. Сказано только, что это — совращение на путь, разрушающий всю жизнь юноши. А Мещерскому, конечно, хотелось бы, чтобы и овцы были целы, и волки были сыты.

В Гражданине 30 дек. кто-то пишет о покойном Никаноре [Архиепископе Херсонском (см. выше, стр. 412).]:

"Один из его духовных идеалов была веротерпимость. В самых широких размерах покойный архипастырь уходил с возвышенными чувствами в эту область, забывая про тот людской мир, где столько готовых есть иноверцев пользоваться во зло применением к ним веротерпимости".

Не думайте, что я что-нибудь перепутал: таким безобразным набором слов часто щеголяет Гражданин. Но черта очень важная, и вообще я слышал сожаления об Никаноре, как о человеке хорошего направления; после него, мне говорили, на первое место выдвигается Амвросий Харьковский, которого далеко не так хвалят. В сущности ведь это значит: бывает хуже и будет хуже. Бедная русская церковь!

О, давно нужно бы об Вас писать, да писать хорошенько; между тем я только начал статью и остановился на первой фразе. Помоги, Боже! [Статья Страхова "Толки об Л. Н. Толстом. (Психологический этюд)" была закончена в марте 1891 г. и напечатана в журнале "Вопросы Философии и Психологии", кн. 9, 1891, стр. 98–132. ]

По делу о Богомольце [См. выше, стр. 417, 418.] получил более подробные сведения: во-первых, его жена еще не отправляется на поселение,— еще срок не вышел, поэтому просьба мужа преждевременна; во-вторых, надзиратели недовольны ею, так что самая высылка на поселение еще не решена, еще составляет вопрос. Не могу придумать, что можно бы еще сделать, а вообще думаю, что хлопотать теперь очень трудно. Еще недавно были слухи о каких-то приготовлениях к покушению и о казнях, произведенных тайно; подробностей не знаю никаких, но что дело было, знаю несомненно. Да, Лев Николаевич, Ваше учение еще не довольно действует; как не видят безумцы, что злом зло вызывается?

Но не чувствуете ли Вы, что вообще озлобление смягчается, и что мы идем к мирному времени? Прежде, социальный переворот казался неизбежным; но теперь, после Коммуны, после убийства Александра ИИ-го, после ряда злодейств, не только верхние классы, но и главная масса народа стала бояться потрясений и мириться с властями; с другой стороны, принимаются всякия меры к облегчению бедствий, и неимущие сами убеждаются, что от резни и переворотов легче не станет. Таким образом, все смягчается, все начинают понимать, что худой мир лучше доброй ссоры. Как-нибудь ужиться,— вот пока цель человечества, и ради нея оно готово отказаться от других целей. Объединение Германии было последним великим политическим делом; другого подобного ждать нельзя, и политика должна теперь отойти на второй план. Даже предсказание Данилевского, что Европа вздумает задавить Россию, теперь не кажется мне таким вероятным.

Простите меня и дай Вам Бог здоровья и всякой бодрости. Усердный мой поклон Софье Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне [Дочери Толстого.].

Ваш неизменно любящий Н. Страхов.

1891. 2 янв. Спб.

P. S. Разсказывали, что Никанор вступался за жидов и что во время его болезни в синагоге было совершено молебствие за его выздоровление. На это есть намек в его прощальной беседе.