Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 20 января 1878

20-го января 1878 г. [Петербург].

Вы забываете, безценный Лев Николаевич, что Вы очень замечательный писатель нашего времени, и что я — критик. Это звание критика, Вами очень пренебрегаемое, навязано было мне отчасти против моей воли, но, как я теперь вижу, не без причины, и я его признаю за собою, и ценю больше, чем Вы. Между прочим ему я обязан большим благополучием — знакомством с Вами. Как бы то ни было, чтение корректуры Анны Карениной было для меня делом, а не потерею времени и не помехою настоящей работе. Так как я медленно понимаю, то мне нужно долго вникать в читаемое,— и я делал это с великим наслаждением, так как чувствовал, что тут у меня под ногами твердая почва. Еслиб не неисправности типографии, которая оказалась такою же, как все типографии, то кроме чувства самой полезной и привлекательной работы я ничем бы не мог помянуть корректуры Анны Карениной.

Но мы еще поговорим об этом романе, а теперь займемтесь текущими делами. Где Фет? где Голохвастов? [См. выше, стр. 56.]. Нужно написать и тому и другому. Голохвастов прислал мне оттиск драмы своей жены [См. выше, стр. 97.] с её подписью, а Фет спрашивает, не переводить ли ему Критику Чистого Разума Канта. Конечно не переводить — она уже переведена [В 1867 г. был издан перевод М. И. Владиславлева, а в 1879 г. вышел перевод Н. Смирнова.], да и не подходит под мысль Фета, под его мечту о работе. Но я до сих пор ничего не придумал.

Моя работа идет не дурно — я уже на конце статьи ["Об основных понятиях психологии*; напечатана в майской и июньской книжках "Журнала Министерства Народного Просвещения".]. С нетерпением буду ждать Вашего отзыва, и часто думаю об Вас, когда пишу. Это может быть начало длинных работ..

Чтобы писать стал сидеть дома. Теперь очень привык, и на вечерах (или так называемых днях) мне скучно. Даже ералаш не веселит.

Но разумеется был на похоронах Некрасова. Я не пошел к нему, когда он звал меня обедать, но на похоронах был не из одного любопытства [Ср. выше, стр. 140.]. Зрелище было странное. Хотели раздуть как можно больше, но удалась разве десятая доля того, что ждали и хотели. Было не очень много: большею частию студенты, маленькая кучка литераторов — и никого больше, так что экипажей было до странности мало, и вся толпа имела мизерный вид. Несли на руках очень тихо. Священник, профессор Университета Горчаков [Протоиерей Михаил Иванович Горчаков (ум. 1910).] сказал надгробное слово, которое своею фальшью до боли раздражило меня. Он восхвалял в покойном веру, надежду и любовь, не говоря, какия, и прочитал в церкви длинное стихотворение. На могиле я выслушал одну речь, в которой Некрасова ставили выше Пушкина и Лермонтова. Толпа кричала браво!

Очень хотелось бы поговорить с Вами об Некрасове. Меня он привлекал просто как человек с волею, с страстями, который умел желать и добиваться, чего хотел. Не мало нужно было практического ума, чтобы создать себе такую репутацию; а потом он уже был рабом своей репутации, уже жалко и невозможно было не стараться о её сохранении. Но эта фальшь, и эти фальшивые похороны — сделали на меня тяжелое, почти гадкое впечатление. Клянусь Вам, Лев Николаевич, по правде, мне было бы стыдно, если бы это были мои похороны. Ни одного человека, сочувствующего искренно, а все сочувствия — фальшивые,— ведь это ужас! И тем ужаснее, чем больше фальшивых слез и чем громче фальшивые крики!

Ваши мысли об искании веры, которое так часто встречается, очень меня занимает. Сегодня еще я просматривал 4 тома Шеллинга Philosophie der Mythologie и Philosophie der Offenbarung — конечно последняя грандиозная попытка этого рода; эти томы изданы после его смерти и кажется не произвели никакого влияния. Иногда я поддаюсь этого рода настроению, но за то потом мною овладевает просто ярость — так мне становятся противны всякия сделки с своею мыслью. В Оптиной Пустыни о. Амвросий дал мне Исаака Сирина. Я принялся читать,— представьте, что книга переведена на несуществующий язык, подобие славянского. Я бросил, так как не мог добраться смысла. Достал другой перевод, на русский язык. Питаю и чувствую, что переводчик не понимал половины того, что переводил, а очень старался о пышности выражений. Досада меня берет ужасная. Все ведь это сделки;— для верующих всякая безсмыслица хороша, лишь бы пахло благочестием. Они в безсмыслицах плавают, как рыба в воде, и скорее им противно все ясное и определенное.

Но я постоянно продолжаю свое чтение по предметам религии. Читаю M-me Guyon [Jeanne-Mari а Bouviиres de la Motbe Guyon (ум. в 1717), религиозно-нравственные сочинения которой довольно усердно переводились в России в первой четверти XIX столетия, в эпоху расцвета мистицизма.], на которую ссылается Шопенгауэр, Koppen о Буддизме и т. д. Лаоцзы я привел из книги St. Julien: Le livre de la voie et de la vertue, par Lao-Tseu. По некоторым выражениям книга показалась мне очень глубокою; но я еще не занимался ею как следует.

Я получил 2 экземпляра Карениной, и очень Вас благодарю; но уже успел открыть некоторые опечатки, и они меня мучат.

Простите, безценный Лев Николаевичь; от всей души желаю Вам здоровья и успеха в той работе, которая обещает нам опять что-нибудь гигантское [Как известно, начатый Толстым роман из эпохи 1820-х годов остался неоконченным.]. Графине мое усердное почтение.

Ваш всею душою Н. Страхов.

Стасову ужасно хочется, чтобы Вы знали, что он признает Вас гениальным. Посылаю Вам его статью; Вы увидите, какая это горячка и какая безтолковщина.

1878. 20 янв.