Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 31 марта 1882

31-го марта 1882 г. Петербург 1 ).

Как я обрадовался Вашему письму, безценный Лев Николаевичь! Как горячо захотелось мне отвечать Вам, спорить против Вашего упрека — но я вдруг заболел и с неделю был ни к чему не способен. Теперь поправляюсь, и все же прошу извинить мое писанье. Ваше возражение мне давно и не раз приходило в голову (есть даже у меня статья на эту тему). Все это движение, которое наполняет собою последний период Истории, либеральное, революционное, социалистическое, нигилистическое,— всегда имело в моих глазах только отрицательный характер; отрицая его, я отрицал отрицание. Часто я задумывался над этим и был изумляем, видя, что свобода, равенство, эти идолы для многих, эти знамена битв и революций, в сущности не содержат в себе ни малейшей привлекательности, ни какого положительного содержания, которое могло бы дать им настоящую цену, сделать положительными целями. Начиная с Реформации и раньше и до последнего времени, все, что люди делают (как Вы говорите) — не вздор, а постепенное разрушение некоторых положительных форм сложившихся в Средние Века. Четыре столетия идет это разшатывание и должно кончиться полным падением. В эти четыре века положительного ничего не явилось, да и теперь нет нигде в целой Европе. Самое новое — в Америке и состоит в том, что голоса продаются, места покупаются и т. п. Общество держится старыми элементами, остатками веры, патриотизма, нравственности, мало по малу теряющими свои основания. Но так как эти начала были воспитаны христианством до неслыханной силы, то человечество неизгладимо носит их в себе, и их еще долго хватит для его подержания. Но живет оно не ими, а против них или помимо их. Все новые принципы — прямое призвание мирской, земной жизни — и вот отчего так пышно нынче развилась жизнь. Есть простор для всего, для всякого рода деятельности, и для науки и искусства, и для служения Марсу, Венере и Меркурию.

В таком странном положении живут люди. Нынешняя жизнь носит противоречие внутри себя. Она возможна только потому, что человек вообще может жить, не имея внутреннего согласия, и останавливаясь на какой нибудь одной мысли, напр. свободы, национальности, обязательного обучения и т. п.

И вот я отрицаю самые крайния из отрицаний, и говорю, что если люди в них живут и действуют, то только в силу каких-нибудь положительных начал, обманывая сами себя, принимая призраки за действительность, любя и злобствуя, но без настоящего предмета для любви и злобы.

Я давно смотрю и вглядываюсь, но -не вижу ясного идеала.

И Вам ли меня упрекать? Не Вы ли видите одно лишь безобразие и обман в самых огромных сферах и в самых распространенных формах человеческой жизни? Если у Вас одно отрицаемое, а у меня другое, то Ваше шире по объему и труднее для объяснения, тем мое. Всемирная история есть повесть безумия и в том и в другом случае, но по Вашему безумия, более повального и жестокого, чем по моему. И разве в Коммуне и в Ренане [Статьи Страхова, вошедшия в его сборник "Борьба с Западом в нашей литературе".] я уж нисколько не объясняю, почему люди это делают?

В сущности Ваша правда (только не ловите меня на слове); такие критические очерки, как мои, непременно требуют положительного изложения начал, и без этого изложения легко могут быть употреблены на подпору самых дурных начал. Но, Боже мой, это свое фальшивое положение я чувствую с тех пор, как пишу; я им мучусь, я знаю, что лучше бы прямо проповедывать, цельную систему, ясную мысль. Но я делаю, что могу, и много много молчу, и говорю осторожно и ясно; не пошлет ли Бог других, которые скажут лучше и полнее?

Соловьев вдруг все бросил и уехал из Петербурга, почему?— не мог я дознаться, а сам он давал понять, будто из-за фальшивого положения, в которое привела его его проповедь. Скорей, я думаю, по любовным делам [Предположение совершенно ложное: Соловьев не только уехал, считая свое пребывание в Петербурге неудобным после своей речи о смертной казни (вызвавшей, как мы видели, восторг Толстого), но и вышел в отставку из службы в Ученом Комитете Министерства Народного Просвещения.].

Книжка моя ["Борьба с Западом".] быстро расходится. Это первая моя книга, имеющая успех, и был день, когда это мне показалось очень сладким.

Потихоньку я занимаюсь. Юрьев [Сергей Андреевич, редактор "Русской Мысли"; ум. в 1888 г.] поступает со мною невежливо и безсовестно; статьи моей не печатает, на письма не отвечает и на просьбы мои — прислать статью назад — ни слова. Фет пишет мне и часто — длиннейшия письма, наполненные философскими разсуждениями, которые, конечно, сам забывает прежде, чем успеет запечатать письмо [Письма эти в печати не появлялись.].

От души прошу — простите меня. Ваши грустные строки о себе — больно поразили меня. Если бы Вы искали покоя, Вы бы нашли его; но Вы не хотите. А для всех нас Ваш покой был бы зрелищем самым радостным и самым поучительным.

Графине мое усердное почтение. Сереже и кто меня помнит — кланяюсь.

Весь Ваш Н. Страхов.

1882. 31 Марта, Спб.