Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 4 декабря 1872

4 декабря 1872 г. Мшатка 1 ).

Конечно, безценный Лев Николаевич, я должен быть доволен тем состоянием души, в которое пришел, поселившись здесь: жизнь так складывается, что нельзя ни работать, ни скучать,— полный отдых. Мы встаем перед восходом солнца, то есть в начале восьмого, [В 9 часов все] и сходимся пить чай и кофе. В 9 часов все готовы. Данилевский [Н. Я. Данилевский (род. 1822, ум. 1885), воспитанник Имп. Александровского Лицея (выпуска 1842 г.) и кандидат физико-математического факультета С.-Петербургского Университета (1846 г.), привлекавшийся по делу Петрашевского, с 1850 г. служил по М-ву Внутр. Дел, участвовал в экспедиции акад. Бэра для изледования рыболовства на Волге и в Каспийском море, потом член ученого комитета и член Совета Министерства Государственных Имуществ; автор ряда статей научного и публицистического содержания и книг "Россия и Европа. Взгляд на культурные и политическия отношения славянского мира к германо-романскому" (первоначально — в журнале "Заря" 1869 г., отд. издание 1871 г. и, посмертные, под наблюдением Страхова — в 1888 и 1889 гг.) и "Дарвинизм" (2 ч., С.-Пб. 1885 г.).] с невообразимою страстью принимается садить, копать, обрезывать; жена [Жена Н. Я. Данилевского — Ольга Александровна.] распоряжается по хозяйству, которое все в её руках, а потом учит старшую дочь. Я иду гулять, непременно гулять, сотому что до сих пор еще не сыт видом моря, гор и южного неба. Право, сегодня первый день, когда я без труда удержался от этого удовольствия. Дубы и орехи уже облетели, но трава зелена, цветут розы, пеларгонии, и кроме лавров, кипарисов и миндалей, есть много других вечно зеленых деревьев и кустарников; температура, когда я приехал, была 12–15 Реомюра; теперь 10–12. Беру с собой книгу, но читаю очень немного. Это — самое быстрое время дня. В 1-м часу собираемся обедать и сидим вместе часов до двух. Затем новые прогулки вплоть по сумерек и даже до луны. Вместе со свечами подается чай и ужин, а затем приходит самое длинное время дня. Тут я ухожу к себе и даю часа полтора или два урок крестьянскому мальчику Алеше, 16-ти лет, удивительно красивому и способному. Его привезли из Вологды и хотели сделать из него живописца, потому что и теперь уже он мастерски рисует. Потом мы трое,— я, Данилевский и его жена,— сидим и чаще всего молча читаем,— я романы "Русского Вестника" или сказки Гоффмана, Ольга Александровна тоже что-нибудь в этом роде, а Николай Яковлевич — книги по садоводству. Иногда подымается безконечный спор — об атомах, о жителях планет [Статьи Страхова о жителях планет, вошедшия в его трактат "Мир, как целое" (С.-Пб. 1872 г.), вызвали насмешки над ним в современной журналистике.], о началах нравственности. День проходит удивительно скоро; в 11 часов расходимся спать. Между тем кажется, что я здесь уж Бог знает как давно, и что 5 ноября, когда я выехал из Петербурга, было чуть ли не год тому назад.

Чувствую однако же, что апатия, которая схватила меня в Петербурге и в которой я был и у Вас, все еще меня держит. Сколько раз случалось мне прежде вздыхать о спокойствии и думать, что ничего не может быть завиднее жизни, какую я теперь веду, а теперь меня тянет — забыться в какой-нибудь работе или отдаться печальнейшим мыслям, которые у меня всегда на готове. Признаться, я мало приписываю важности тому, как я себя чувствую, и самое досадное для меня то, что в дурном расположении я не могу доставить другим столько удовольствия, сколько хотел бы. Например, не съумею сказать Вам что-нибудь хорошее о себе, и не съумею выразить, как мне приятно было опять увидеть Вас и вообще ближе узнать Вас по поводу Азбуки [Первая "Азбука графа Л. Н. Толстого" вышла в 4 книгах в Петербурге в.конце 1872 года. Сообщая графине А. А. Толстой о своих работах над "Азбукой", Толстой сообщал ей 12-го января 1872 г.: "Пишу я эти последние года азбуку и теперь печатаю. Разсказать, что такое для меня этот труд многих лет — азбука, очень трудно. Нынешней зимой надеюсь прислать Вам, и тогда вы, по дружбе ко мне, может быть, прочтете. Гордые мечты мои об этой азбуке вот, какия по этой азбуке только будут учиться два поколения русских всех детей от царских до мужицких и первые впечатления поэтическия получат из нея, и что, написав эту Азбуку, мне можно будет спокойно умереть". ("Толстовский Музей", т. I, С.-Пб. 1911, стр. 229–230; ср. далее стр. 233).]. Очень бы мне хотелось иметь Вашу карточку, чтобы живее вспомнить минуты, когда Вы живой стояли передо мною. Оказалось, что я Вас очень забыл с прошлого свидания. Каким-то светлым духом веет от Вас, как и от всех Ваших произведений, и я часто укрепляюсь этим духом, вспоминаю о нем, как о том образце, которого следует держаться [Следующая далее вторая часть письма сохранилась на оторванной половине почтового листа; нижняя часть этой половины оборвана, так что пропало около десяти строк текста.].

Право, я ничего столько не желаю, как того, чтобы Вам жилось хорошенько и чтобы Вы писали как можно охотнее. Это самый большой мой интерес, потому что к себе я очень равнодушен, и не жду от себя большого толку. Однако же я принялся за чтение и размышление по предмету, о котором говорил Вам; начал с теории зрения, как самого совершенного чувства, в котором должна раскрыться вся тайна познания внешнего мира. Вас очень прошу — если не читали еще моей книги ["Мир, как целое" (С.-Пб. 1872),— лучшее, по мнению K. Н. Бестужева-Рюмина, сочинение Страхова, "стройный, изящный и цельный трактат о философии природы", заключающий в себе много оригинального, но надо известный, несмотря на то, что вышел и 2-м изданием ("Журн. Мин. Нар. Просвещ.", 1896 г. ч. CCCIII, No 2, отд. 4, стр. 116).],— прочтите и скажите мне Ваше суждение. Уверяю Вас, оно будет мне одним из главнейших указаний, как идти вперед. Вы превосходно почувствуете нравственное впечатление, которое производит книга; а оно-то и есть самое важное.

Вы видите, что я Вас слушаюсь — занимаюсь философиею, Вы как раз угадали меня. Хотя меня в литературе зовут обыкновенно философом, но такие приятели, как Достоевский, Майков [Поэт Аполлон Николаевич (о нем ср. в книге Страхова "Заметки, о Пушкине и других поэтах", С.-Пб. 1888 и изд. 2-е. Киев. 1897).] — все тянули меня на критику. Лучшую критику я написал об Вас [О Толстом Страхов начал писать в половине 1860-х годов; его статьи были собраны им в сборнике "Критическия статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом", СПб. 1885 (изд. 4-е — 1901 г.).], а Вы все-таки не пожелали, чтобы я упражнялся в этом роде писаний. Теперь я так хорошо понимаю, что Вы правы, что Вы угадали мою лучшую способность, то, что с детства составляло главный интерес моего ума.

Авось что-нибудь и выйдет. Не тороплюсь [Здесь нижняя част, письма оторвана, как указано выше.]... Крыму не больше двух месяцев, же судя по началу, я готов здесь прожить целый год и тронусь не иначе, как если вызовут.

В Московских Ведомостях, которых здесь никто не читает, не исключая и меня, я до сих пор не нахожу объявлений о Вашей Азбуке, и это меня безпокоит. Если будете писать, то скажите слова два, как идет дело. Мой адрес: Таврической губернии, Ялтинского уезда, станция Байдары, в имение Н. Я. Данилевского.

За исправление Азбуки я еще не принимался; ее жадно читают дети Данилевского — находят ее понятнее и занимательнее всех других книг.

Чувствую, что много еще есть мыслей, которые нужно передать Вам; запас их начался еще в Петербурге — и надеюсь, не все же пропадет. Утешьте меня — напишите мне; это оживит меня больше всего.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1872 г. 4 Дек. Мшатка.