Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 5 июня 1883

5-го июня 1883 г. [Петербург] 1 ).

Был так занят, безценный Лев Николаевич, что успел только послать Вам книги, а писать не мог. Мне все хочется высказать Вам то, что шевелится в душе, и нежности, и просьбы, и упреки. Но это так мне трудно, что я собираюсь — собираюсь, да и промолчу. И грустно подумать, что все это могло бы быть сказано, но пропадет навсегда. Когда я уезжал от Вас в Крым, я часто припоминал Ваши выражения о том, что "кто не со мною, тот против меня", и слова в письме, что я "хуже позитивистов", и я думал: он отлучает меня от церкви! Ну что-же делать! Я ведь потому держусь своих мыслей, что не могу иначе, и не лукавлю перед собою. Но пусть он отвергает меня, я останусь ему верен. Простите, что мне все хочется высказать Вам свою нежность; но я почти готов молчать и воздавать Вам почтение в тайне от Вас.

Хочется мне еще посетовать на одно Ваше обвинение, которое больно задевает меня. Я писал и говорил Вам о моем пристрастии к чистому созерцанию, о любви к мысли, к объективному представлению вещей. Может быть это лучшее, что во мне есть, те минуты, когда я всего больше чужд поганого эгоизма. Сколько раз взволнованный, мучащийся, я успокаивался тем, что отбрасывал к чорту свое милое я и смотрел лишь на общий смысл вещей. Поэтому меня всегда очень затрагивает, когда высказывается сомнение в моем безкорыстии. Что сердце подкупает наш ум, это я очень хорошо знаю и испытал, конечно, на себе много раз. Но что ум считает эти подкупы грехом и всячески стремится избежать их, это я также знаю. Мне ничего не нужно, Лев Николаевич, я ничего не добиваюсь, и уже смотрю шутя на все, кроме душевного блага. Но когда разговоришься без всякой другой цели, кроме разсуждения, и вдруг раздастся подозрение в задних мыслях — невольно обижаешься. Молчание — золото, да я и молчу самым усердным образом.

——-

Очень жажду Вас видеть, безценный Лев Николаевич. Позвольте на два на три дни заехать в Ясную Поляну. В мыслях я часто разговариваю с Вами, а думаю об Вас конечно каждый день. И может быть мне и удастся и хорошенько пожаловаться и сказать Вам что-нибудь любопытное. А главное — повидать бы Вас и послушать. Пишу это на листке, на котором давно начал письмо к Вам. Прочитавши это начало, я увидел, что чувства мои не изменились, и посылаю его Вам. Они и не изменятся, надеюсь; даже я уверен, что Вы мне не откажете в маленьком участии, не смотря на Вашу строгость.

Но поздно уж теперь переписываться. Выеду я отсюда 15 июня, пробуду может быть день в Москве, и потом к вам [Страхов собирался ехать к Фету в Воробьевку, где должен был оканчивать свою статью о Достоевском. (См. "Русск. Вестн." 1901 г. No 2, стр. 464–465).]. Александр Михайлович [Кузминский, свояк Толстого, женатый на Т. А. Берс, Прокурор С.-Петербургской Судебной Палаты, ныне (с 19-го октября 1900 г.) сенатор, действительный тайный советник, первоприсутствующий в Общем Собрании 1-го и Кассационного Департаментов Сената.] верно будет раньше. Все больше и больше начинаю любить его и уважать. Какой чистый и милый человек!

И так простите, простите меня и позвольте приехать. Графине мое усердное почтение.

Всей душою Ваш Н. Страхов.

1883. 5 Июня. Спб.