Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 6 августа 1881

6-го августа 1881 г. Воробьевка.

Нет, я больше не могу, многоуважаемая Графиня; тоска моя развивается с каждым днем, и я чувствую, что если вернусь в Ясную, то скорее стану наводить тоску на других, чем сам от нея избавлюсь. Теперь я понимаю, что распорядился очень глупо: мне следовало бы прямо ехать в Константинополь и уже на обратном пути навешать добрых знакомых. Равнодушно смотрю я на пышную Воробьевку; как будто я вижу ее на картине, а не живу в ней. Боюсь, что Афанасий Афанасьевич [Фет.], встретивший меня с такою радостию, разочаровался во мне, с утра до вечера испытывая мое скучное настроение. Сегодня, 6-го Августа, я надеялся, что приедет Соловьев [Владимир Сергеевич.]; но он обманул по своему обыкновению. Смысл этой длинной речи тот, что я завтра думаю ехать в Крым, то есть хочу не сдержать данного Вам обещания. Для меня самого это так тяжело и неприятно, совесть у меня такая слабая, я так привык исполнять, что скажу,— что очень мне жутко, и я усердно прошу Вас простить меня и верить, что и без того я достаточно наказан. Теперь я не могу понять, как мог я дать такое обещание, тогда как твердо решился выпросить себе у Вас позволение колебаться в Воробьевке. Всего разумнее мне теперь кажется такой план: ехать как можно скорее в Крым и в Константинополь [Письмо Страхова из Константинополя к Н. Я. Данилевскому от 27-го августа 1881 г. напечатано в "Русск. Вестн." 1901 г., No 2, стр. 453. В сборнике его "Воспоминания и отрывки" (С.-Пб. 1892, стр. 1–48) напечатано его "Воспоминание о поездке на Афон" летом 1881 года (перепечатано из "Русского Вестника").] и выгадать как можно больше времени для Москвы. Поездка вероятно освежит меня, разгонит мои мысли, и я не буду уже тоскливо дожидаться исполнения моей давнишней мечты — по крайней мере впереди у меня ничего не будет, и волей-неволей я должен буду успокоиться. Еще раз прошу Вас, простите меня; если не станете гневаться, буду Вам душевно благодарен.

Льву Николаевичу напишу из Крыма длинное письмо. Он всегда у меня в мыслях, и чем дальше, тем больше хочется сказать ему; напишу хоть главные вопросы, а за ответом приеду в Москву.

В Воробьевке все по старому и Афанасий Афанасьевич — тот же и то же и так же говорит. Александра Ивановича нет, хозяйничает сам хозяин, но несмотря на то времени у него очевидно слишком много. Он попробовал читать, но дочитался до того, что глаза ему перестали служить. Но я уверен и видел отчасти на деле, что он здесь очень любим, уважаем и делает много добра соседним крестьянам. Видел его молотилку в работе — очень споро и красиво. Флигель мой отделан недурно, хотя видимо с соблюдением всяческой экономии. Фонтан в саду в нынешнем моем настроении показался мне прежалкою струйкой воды, но в сущности — красивая вещь. МорЈ цветов тоже не показались мне морями, но недурны. Все как-то смешно обезцветилось в моих глазах, и по делом — не живи праздным, ничему не преданным, никому не жертвующим человеком. Если будете бранить меня, то припомните, прошу Вас, что я сам себя браню несравненно больше.

Простите. Всей душою желаю Вам всего хорошего.

С искренним почтением остаюсь

Ваш покорный слуга Н. Страхов.

1881. 6 Авг. Воробьевка.