Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 7 мая 1877

7 Мая 1877 г. Спб.

Вот уже несколько дней, как по случаю проклятой петербургской погоды голова у меня не свежа, безценный Лев Николаевич, и я запоздал письмом — Анну Каренину я прочитал еще третьего дни. Петербургская половина была для меня новостью — и очень поразила. Как смешно и как ужасно! Облонский — представитель рационализма, а Каренин с Лидией Ивановной — мистики! Это удивительно и хватает за сердце; такая бездна лжи, такая мелкость умов и сердец. Сегодня я вспомнил про графиню Зубову,— знаете ли Вы этот недавний анекдот? Дом Зубовых — неслыханного и поразительного великолепия стоит на площади против Исакиевского Собора Муж, не дождавшийся-возвращения жены, бросился к обер-полицеймейстеру рано утром — и там дело объяснилось.

Это я знаю из достоверных источников. Но если послушать менее достоверных, напр., Вл. Ив. Ламанского [Академик ныне здравствующий.], то подобные и худшия истории безпрерывны. Он говорит: "Разве Каренин похож на Валуева [Граф Петр Александрович Валуев (род. 1815, ум. 1890) бывший Министр внутренних дел и Государственных имуществ, статс-секретарь, член Государственного Совета; в 1-м браке он был женат на княжне Марии Петровне Вяземской (ум. 1847), дочери известного поэта и писателя князя Петра Андреевича Вяземского (род. 1792, ум. 1878).]? Валуев не так сделал; он продал и старый Вяземский не хотел за это знать его".

Но только прочитавши Вас, можно понять, что это за мир; Вы не разказываете никаких ужасов, а все невинные и даже смешные вещи, но конечно обличаете больше, чем Тургенев, Некрасов и Салтыков, напрягающиеся для этого из всех сил.

А Некрасов умирает [Н. А. Некрасов умер 27-го декабря 1877 г. См. ниже отзыв о Некрасове Толстого.],— Вы знаете? Меня это очень волнует. Когда он звал к себе обедать, я не пошел; но на похороны пойду. Его стихи стали для меня иначе звучать — какая сила, погибшая от невежества и дурных страстей!

Вторая половина разсказа — Московская — навела на меня недоумение. Вы развили с невероятною простотою и ясностию — отношения Анны и Вронского. До такого реализма далеко Флоберу (я его немножко перечитываю), Воля и подобным. Напр., отставленный мизинец, возбуждающий ненависть во Вронском, и Анна, понимающая его чувство.—

Но Вы у меня отняли то умиление, которое я испытал три года тому назад в Вашем кабинете и которого я ждал теперь. Вы безжалостны; Вы не простили Анны в самую минуту её смерти; её ожесточение и злоба растут до последнего мгновения, и Вы вычеркнули, как мне кажется, некоторые места, выражающия смягчение души и жалость к самой себе. Таким образом я не расплакался, а очень тяжко задумался) Да, это вернее, чем то, что мне представлялось. Это очень верно,— и тем ужаснее.

Её размышления и впечатления так просты и так поразительны! Кто же прав? спрашиваешь себя. Она ли, увидавшая наконец смысл жизни, или этот крестящийся купец и этот молодой шелопай, заглядывающий ей под шляпку? Но в её душе так ужасно, такой ад, что выходит, будто эта грубая, глупая, легкомысленная жизнь права, правее её отчаяния. О выходе каждой части Карениной в газетах извещают: также поспешно и толкуют также усердно, как о новой битве или новом изречении Бисмарка. И так же врут. Так я уже читал вчера, что Каренина решается на самоубийство, убедившись, что Вронский любит другую. Вы видите, они иначе не могут понять да и то вероятно, по преданию, по французским романам, а не по чувству своего собственного сердца.

Что же касается до моих похвал, то я думаю они Вас веселят только потому, что искренни, что я не пишу того, чего не думаю. И я очень стараюсь об этом; меня восхищает, что Вы даете такую дену моим словам, но я знаю, что это приобретается только правдою. Вы намекаете, что я пишу правду, но не всю правду. На это скажу вот что. Я пишу Вам самое ясное, что у меня есть в душе. Я никак не успеваю объективировать Вас, как писателя. С большим любопытством я слушаю, если на Вас нападают; даже иногда забываю возражать. Во толку не выходит. Например, Вас упрекают в субъективности, в аристократизме, в дурном языке,— все это вздор очевиднейший Вас. Вас. Григорьев, начальник печати [Т. е. Начальник Главного Управления по делам печати.] и большая умница, сердится на мелкость Ваших лиц, то есть сердится на то, что Вы заставляете его им сочувствовать против его желания,— словом за Ваше пристрастие к смирному типу. Это самое умное, что я слышал; но ведь это тот самый вопрос, решение которого в Ваших руках. Затем — есть неровности в отделке и в обрисовке лиц, но что же они значат в целом романе?

Я знаю одно: совершилось великое событие в Р. Литературе, явилось новое великое произведение; дайте мне год, два — я может быть разсмотрю частные черты этого явления.

Всю прошлую неделю я чувствовал себя очень бодро и усердно занимался своим вопросом; по временам так разгараюсь, что хочется, остаться в Петербурге на лето и работать. А что Вы скажете о войне? Некоторые пункты мне уяснились, и я готов радоваться этому страшному делу. Но теперь минута недоумения, и мы здесь в большой неизвестности и в ожидании.

Ваш всею душою Н. Страхов.