Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 8 декабря 1885

8-го декабря 1885 г. Петербург.

Письмо Ваше [Оно неизвестно.], безценный Лев Николаевич, так меня обрадовало, заняло и утешило, что и сказать не могу. Вы коснулись самого важного, того вопроса, который стоит передо мною почти постоянно. Как следует относиться к временному, частному, личному, одним словом к земному? Вся мудрость состоит в том, чтобы всему давать свое место и за всякой вещью признавать её точное значение. Мне кажется, я вполне понимаю Вас, понимаю, с чем Вы не согласны в моем образе мыслей. Но прямо защищать себя я еще не в силах; я все еще ищу и работаю. Одно я знаю наверное — должна быть у человека область выше всего временного и земного, область, в которую он мог бы подыматься, спасаться от всяких зол и всего, что называется жизнью. Иначе он — вечный мученик.

Ужасно меня поразила смерть Н. Я. Данилевского [Н. Я. Данилевский скончался в Тифлисе 7-го ноября 1885 г. H. Н. Страхов напечатал его некролог в "Журнале Министерства Народного Просвещения" 1885 г., ч. 242, декабрь, отд. IV, стр. 206–209.]. Я был тогда слегка болен, и с удивительной ясностию почувствовал ничтожество жизни. Если не половина, то треть этой жизни для меня исчезла. Мои привычки, книги, мои планы и надежды — мне опротивели, как чистая глупость; на несколько дней я подучил способность плакать и ничем не волноваться. Сошло на меня спокойствие, которое стало наконец открывать мне новый, лучший взгляд на вещи. И пожелал я, чтобы оно навсегда у меня осталось, и с горем чувствую, что уходит оно, по мере возвращения здоровья и безпамятства, в котором мы всегда живем. Могила подходила ко мне близко, была у самых ног; а теперь я опять вижу е.е далеко в тумане. Нет, напрасно люди жалуются на горести, когда так легко забывают уроки этих горестей и возвращаются к своим пакостям. Дай Бог мне еще пожить и потерпеть; может быть не останусь я до конца таким гадким, как теперь.

В этот месяц принял я важное решение — подал в отставку из Публичной Библиотеки [Отставка состоялась в конце 1885 г., при чем Страхов получил чин действительного статского советника (за 12-ти-летнюю службу в Библиотеке) и пенсию по 385 руб. в год. (Отчет Библиотеки за 1885 г., С.-Пб. 1888, стр. 1).]. Мне хотелось 1) отказаться от разсчетов (каких бы то ни было) на служебную карьеру; 2) уменьшить свои доходы, 3) получить больше свободного времени. Может быть последняя причина была всего сильнее; мне и на краю могилы все казалось, что моя обязанность — писать, и очень уж мешала служба этому желанию. Но я мирился и с тою мыслью, что ничего больше не напишу. Все таки лучше меньше делать, как советовал какой-то стоик; душа свободнее. От Славянского Комитета и от его журнала ["Славянския Известия", которые Страхов редактировал.] я также отказался, и уже теперь, хотя отставка из Библиотеки еще не вышла, чувствую себя гораздо легче. Труден мне был этот шаг, изменить свое положение; теперь поплетусь до конца, со всем мирясь и ничего не ища.

Очень мне радостно было, что Вы заметили в моей статье частицу моей души; я буду все больше и больше вкладывать в свои писания свои заветные мысли, и только это привлекает меня к, писанию и оправдывает меня в моих глазах; может быть и Вы, как теперь, одобрите меня.

От Двух Стариков я в полном восхищении, да и все смыслящие дело, как, напр., Кутузов [Поэт граф Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов (род 1848, ум. 1913 г.), почетный академик.], Стахеев. У моего сожителя (Стахеева) целый день навертывались слезы, когда он заговаривал об Вашем разсказе. Вот как Вы должны писать. Хотя Победоносцев и Аксаков приходили в умиление и от прежних Ваших разсказов, и вообще многие могут не разобрать разницы, но Вы сами конечно ясно знаете разницу и не имеете права писать слабо и недоконченно, когда можете производить вековечные и вполне законченные вещи. Даже и в Двух Стариках заметно Ваше враждебное отношение к Ефиму. Если бы Вы взяли тон еще более спокойный, Вы бы разсказали его благоговение (сродни страху), с которым он глядел на Ерусалим и на всю святыню. Тогда еще сильнее было бы то чувство, с которым он увидел впереди лысину Елисея, и яснее был бы его поворот к пониманию, что в своем сердце каждый может найти святыню выше Ерусалима и гроба Господня.

Но какое мастерство! Изба с голодною семьею, Елисей в своем пчельнике и разговоры, и путешествие — все это навсегда остается в памяти и заставляет задумываться и дает силу и- жизнь широкому и мирному смыслу разсказа. Нравоучения тут не нужно, когда все сказано разсказом. Кто заинтересовался Елисеем и Ефимом, тот уж не может не понять, в чем дело.

Простите, что я все впадаю в тон критика; я ведь хорошо знаю, что слаб по этой части, что Вы сами — критик, несравненно более тонкий, чем я; но я хочу только напомнить Вам Вашу собственную критику и сказать Вам, что ниже этой Вашей собственной критики Вы не имеете права писать.

При этом письме посылаю Вам 40 рублей для кн. Голицыной [Не Голицыной, а Урусовой (см. выше, письма NoNo 189 и 190).] за Кингслея и Эмерсона, напечатанных в Гражданине. Не без труда я получил эти деньги; но безпорядочный кн. Мещерский не дал мне отчета, все ли это деньги, или он еще причитает что-нибудь за названные статьи. Думаю, что больше не получу, хотя и попрошу еще раз счета. По моему цена все-таки сносная за 21 страницу очень крупного шрифта — и не большого формата.

Пока простите, безценный Лев Николаевич. Очень мне хочется в Москву на праздники, но я все еще чувствую нездоровье и сознаюсь,— пугают меня безконечные речи Афанасья Афанасьевича [Шеншина-Фета.], с которым повидаться было бы однакоже мне истинным наслаждением. Но — подождем и увидим, как дела пойдут дальше.

Усердное почтение Графине и великая благодарность за её дружелюбное внимание, которое было очень отрадно мне больному и грустному.

Ваш всею душою Н. Страхов.

8 Декабря 1885 г. Спб.

Перечитавши письмо, вижу, что много недосказано и много очень хороших тем для разговоров. Простите и верьте, что не вполне я написал, как люблю Вас.