Письмо Н. Н. Страхова Толстому, май — июнь 1374

[Май — Июнь 1374 г. Петербург].

Как же это можно, безценный Лев Николаевич! Значит я очень дурно пишу, если Вы у меня нашли что-то ироническое [Письмо Толстого, на которое отвечает здесь Страхов, не известно, равно как неизвестно и письмо Страхова, вызвавшее его, в котором Толстой усмотрел иронию.]. Нет, я в этом не виноват. Может быть я шутливо говорил об Академии, но не об Вас. Мне так живо представились Срезневский [Измаил Иванович Срезневский, знаменитый филолог, академик 1849–1880.], Никитенко [Академик; см. выше.] и другие подобные академики, и досадно стало, что Вы должны будете сказать что-нибудь им в похвалу. А впрочем я сам не знаю, об чем толкую; но в каком бы месте или слове Вы ни нашли иронию, уверяю Вас, Вы ошиблись. Я виноват перед Вами в другом: я меньше об Вас думаю и реже Вас вспоминаю; и занятия меня тормашат, и нападает на меня какой-то душевный сон,— чувствую впрочем — здоровый и спокойный- С большой радостью думаю о свидании с Вами; по соглашению с товарищами [По службе в Публичной Библиотеке.] я могу выехать 1-го Июля, и прямо к Вам.

Тогда наконец познакомлюсь и с Вашим новым романом ["Анной Карениной".]. Как я его жду! Сказать Вам не могу, как скучна мне нынешняя литература. "Пугачевцы" [Роман графа Е. А. Салиаса-де-Турнемир.], когда я их дочитал, оставили впечатление ужасной пустоты, то чувство, которое испытываешь, прослушавши пять водевилей сряду. У нас тут много говорили о романе Бульвара Кенелм Чиллингла [Роман "Kenelm Chillingly" вышел в 1873 г.]; Авсеенко (новый критик) [См. ваше.] даже поставил его в пример нашей литературе. Но там много умных мыслей и никакого творчества. Эти умные мысли тоже удивили меня способом, которым они высказаны. Помните Гамлета когда он говорит об актере: "если бы он чувствовал то, что я, то весь театр заливался бы слезами"! Так и тут; если бы Бульвер чувствовал всю силу тех мыслей, которые он выражает, то он поразил бы читателей до глубины сердца. А он их высказывает очень спокойно и шутя; действующия лица в тысячу раз менее серьезны, чем их речи.

Но перейду к главному предмету. То, что Вы пишете о педагогах, глубоко верно. Вы попали в мир [Говерится об участии Толстого в заседаниях Московского Комитета Грамотности зимою и весною 1874 г., в которых Толстой защищал буквослагательный метод обучения грамоте и опровергал звуковой. Вскоре Толстой поместил в "Отечественных Записках" статью о народном образовании в виде письма к Председателю Комитета И. Н. Шаталову. До;поводу этой статьи Страхов написал статью "Обучение народа" в "Гражданине" 1874 г., No 48, ст. 1213–1216 и No 50, ст. 1272–1275.], с которым я знаком достаточно, хотя всегда от него устранялся, видя в нем одно пустомельство и не имея твердых точек опоры для суждения об этом деле. Мне очень нравилась Ваша Ясная Поляна [Журнал Толстого, издававшийся им в Москве в 1862 г.; вышло 12 NoNo с 12 книжками для детского чтения.] и педагогическия статьи. Я об этом тогда писал во Времени ["Время" 1863 г., No 1,, стр. 150–169.]. Я был знаком с самым блестящим нашим педагогом — Ушинским [К. Д. Ушинский, автор "Родного Слова".], и не находил у него ничего твердого и ясного. Я видел раза два, но по разсказам хорошо знаю покойного Цейдлера [Петр Михайлович Цейдлер (род. 1821, ум. 1873), первый директор Гимназии Ими. Человеколюбивого Общества, устроитель Московской Земской Учительской Семинарии.]. Это был удивительный человек, но он отвергал всякую систему в педагогии, он действовал своею личностию, неотразимо привлекая и покоряя учащихся; его главная мысль была та, что школа должна приближаться к семье, иметь характер семьи во взаимных отношениях членов. Вот главное, а остальное сделается само собою. Вообще" кроме сильнейшего отвращения к немецкой искусственной педагогике, я ничего тут не знаю, и мне глубоко противны все эти люди, которые с непонятным жаром толкуют о том, чего не понимают.

Я вот Вы затеваете бороться с этою гадостью. Я прямо скажу, что мне за Вас неприятно. Сочувствую Вам вполне, буду следить с живейшим интересом [Страхов написал вскоре обстоятельный разбор статьи Толстого о народном образовании, напечатанной в "Отечественных записках" ("Гражданин" 1874 г., No 48 и 50).] и уверен, что Вы успеете высказать чудесные вещи. Но подумайте, Лев Николаевич — ведь их несметное полчище; ведь они тупы и рьяны; ведь за них станет вся наша прогрессивная печать. Мне грустно будет, если Ваши силы и Ваше время будет тратиться на разбор и отражение всякой грязи, если какой-нибудь вздор будет Вас занимать и будет на Вас действовать сильнее, чем он того стоит.

Впрочем — простите мне все, что я сейчас сказал; я ведь не знаю, что именно Вы хотите делать и как Вы будете делать. Только мне представляется дело большою битвою, на которую можно потратить сил столько, сколько угодно. Если Вы будете сражаться и до конца Вашей жизни, то все таки очень мало уменьшите число и силу Ваших противников. Я согласен с Н. Я. Данилевским, что нас может отрезвить одно — война с Европою.

Как бы то ни было, поверьте, что я всею душею желаю Вам успехов во всем, что Вы начинаете. Писать об Вас или за Вас мне будет наслаждением. Жаль, что Гражданин портится; Достоевский отказался от редакторства и кажется вся газета обратится в орган петербургских духовных споров. Тут есть общество "Любителей духовного просвещения" под председательством Константина Николаевича; [Великого Князя.] оно нынче стало местом горячей полемики о раскольниках...

Пишу и думаю: ни о чем-то этом Лев Николаевич не знает,— и как хорошо делает!

Но кроме Гражданина есть ведь и другия места.

Не читали ли Вы моей статейки о Пушкине? ["Заметки о Пушкине", помещенные в сборнике в пользу голодающих "Складчина" 1874, стр. 561–587 (см. выше).] И что вообще скажете о "Складчине"? *

Ваш всею душою Н. Страхов.

P. S. Может быть я переменю квартиру; мой адрес неизменный: в Публичную Библиотеку.