Письмо Н. Н. Страхова Толстому, з-то августа 1893

З-то августа 1893 г. Мюнхен.

Ваше письмо, безценный Лев Николаевич, полученное мной в Эмсе, не дает мне покою [Оно не известно.]. Безпрестанно об нем дума" (тут что же делать, как не думать?) и много раз собирался отвечать, вчера затеял длинное письмо, начал и бросил: слишком высокий тон, на который я, кажется, не имею права. Меня поразило то, что Вы в дурном духе, как Вы пишете. Человек, на которого обращено столько любви, со всех сторон! Почему Вы называете Ваше дело в Бегичевке [По организации помощи голодающим, которую Толстой продолжал и в 1893 году.] глупым? Почему не верите действию Вашей книги? ["Царство Божие внутри вас".] Я верю, что она будет иметь большое действие.. Рано или поздно, но люди перестанут считать честью приготовление к убийству. Государство старалось облагородить военную службу; оно обратило ее в гражданскую обязанность, которую все должны нести одинаково. Этого не должно быть и не будет!

Но у меня толпится слишком много мыслей, которые все хотелось бы Вам высказать. И об Розанове, и об славянофилах, и об науках и искусствах,— обо всем хотелось бы поговорить. В Ваших мыслях всегда для меня есть поучение, и особенно, когда они идут против моих мыслей. В Эмсе я много занимался Вами. Там я купил и даже переплел две Ваших книжки: Крейцерову сонату и Критику догматического Богословия. Я их читал и перечитывал; в Критике, которую я едва помнил, я нашел удивительные вещи. Во-первых, я понял направление,— истинно философския требования, обращенные к Макарию [См. выше.], жалкому и типическому представителю нашей богословской премудрости. Во-вторых, есть отдельные места и выражения — несравненные. Одно из них прямо из моего сердца: "я залез", пишете Вы, "в какое-то смрадное болото, вызывающее во мне только те самые чувства, которых я боюсь боле е и сего: отвращения, злобы и негодования" (стр. 103). Как сильно и ясно сказано! Да, я истинно боюсь этих чувств, и потому, как Ваш Платон Каратаев, стараюсь везде отыскивать благообразие; я стараюсь всеми силами найти хоть каплю благообразия в том, что около меня делается и существует. Стараюсь понять, простить, а главное — стараюсь не пропустить того добра, которое смешало со злом.

Недавно я как-то очень разжалобился над собою. Какая печальная жизнь! Мальчик, совершенно неспособный в ненависти, вражде, борьбе, приехал из глуши в Петербург. Он усердно занимался наукой, но его потянуло к литературе, к этому самозванному парламенту, как выражается Карлейль. И начинается чортова комедия. С 1856 года все мечты литературы — разрушение, революция. Начинается брань на всех и на все, не только на самое гадкое, но и на самое дорогое. Вали все,— после разберем! Катков, и тот восхищался покушением Орсини [Покушение итальянца графа Феличе Орсини на Императора французов Наполеона III в 1858 году. Орсини был казнен.]. Представьте себе, что десять лет я читаю эти выходки. Каждый месяц выходит несколько толстых журнальных книг, и я вижу, что между строками в них написано: кровь и огонь! огонь и кровь! Я все понимаю, даже тоньше и вернее, чем ярые почитатели этих книг. И при этом — русское невежество, русское легкомыслие, отчаянное русское недоброжелательство и злоречие — да не скоро переберешь всю эту гадость.

Что же я сделал? Я стал смеяться над ними, стад вступаться за то, за что можно было вступаться, за логику, за Пушкина, за историю, за философию. Шутки мои едва ли многим были понятны, и только покрыли мое имя позором. Несчастный Тургенев не даром печатно сокрушался: "на мое имя легла тень, и я знаю, она с него не сойдет!" И мне пришлось не мало обид; не один раз даже добрые знакомые показывали мне презрение и прекращали знакомство со мною. Но я не каялся и не буду каяться. Разве я был не прав? Что было посеяно, то по немногу взошло и принесло хорошия ягодки. Появились огонь и кровь, которых желала литература. Сперва пожар (1862), потом выстрел в царя (1866) — после этих первых попыток наступило вдруг затишье, как будто испуг; но потом пошли непрерывно покушения, убийства, взрывы. До сих пор помню, как вечером я глядел в окно, в сторону Зимнего Дворца, и думал, что может быть и там теперь закладывают динамит; на другой день мне разсказывают, что действительно там произошел страшный взрыв. Наконец, в 1881 царь убит на улице и с ним погиб от своей бомбы сам убийца, Гриневецкий. Так и вся партия прихлопнула себя этим ударом, потеряла силу. Но от времени до времени все-таки являются новые попытки.

Что же это за жизнь, Боже мой! Здесь я каждый день читаю в газетах, с какою ненавистью говорят о России; из Ваших книг (есть уже толки о последней книге, Царствие Божие между вами — выписано страшное наказание мужика генерал-губернатором) они почерпают не уроки любви, а только новую злобу. А социалисты в Цюрихе? — — —

Но, простите меня, я разболтался, хоть нарочно взял маленький листок бумаги. С восхищением думаю, что скоро увижу Вас, и тогда доскажу, может быть, чего не дописал. Лечение в Эмсе подействовало превосходно: я поздоровел заметно и отбываю бодро свою повинность эстетика. Дай Бог найти Вас бодрым и здоровым. Простите мне, если согрешил, за мою любовь к Вам.

Ваш неизменный Н. Страхов.

1893. 15 (3) авг. Мюнхен.

Софье Андреевне, Татьяне Андреевне [Кузминския.], Татьяне Львовне, Марье Львовне [Дочери Толстого.] и Вере Александровне [Писано после посещения Ясной Поляны.] мои усердные поклоны.