Письмо Неизвестному с 1 января 1886 г. по 31 декабря 1886 г.

Неизвестному. (Юноше).1886? г.

Милый юноша,

Письмо ваше — не несмотря, a вследствие вашей молодости, так серьезно и так сердечно, что как ни трудно и ни неудобно мне отвечать на него коротким письмом, я попытаюсь это сделать. Вы пишете, что вам не нужна защита необходимости веры, что вы сознаете эту необходимость. Это прекрасно. Благодарите за это Бога. У вас есть то, чего никто не может дать, — как сказал Христос. «Никто не придет ко мне, как только тот, кого привлечет Отец». Но вы говорите, во что верить? Вы говорите: христианство, но какое?

Может быть два предложения: Христос — Бог — сын Бога, сошедший на землю, чтобы спасти и просветить людей и, — Христос человек, один из тех, в которого воплотилась высшая божественная мудрость, живший 1800 лет назад и изложивший такое учение, которое охватило человечество, — перерабатывало и перерабатывает его. Допустим сначала первое предположение, которое мною никогда вполне не допускалось и которое, я думаю, вам неприятно допускать. Но допустим его. Христос великий мудрец и учитель, но не мудрец и учитель только на словах, но мудрец и учитель в жизни и смерти. Есть ли какая-нибудь возможность исказить учение такого человека? Как исказить, положим, учение Сократа? Пускай искажают и перетолковывают его, как хотят. Тот, кто поймет дух учения Сократа, тот без всякого усилия и труда откинет искажения и оставить то, чтò составляет сущность учения. Ведь великий учитель только потому и великий учитель, что он прост, ясен, не двусмыслен и не подвержен искажениям, как бриллиант не может быть стерт ничем, чтò слабее его. По этой же самой причине и различных толкований великого учителя не может быть. Он тем и велик, что он разбросанное, расплывающееся привел к единству. Как же может его учение распасться на разные секты. Если распадется на разные секты великое учение, то это значит только то, что распадается что-то такое ложное, называемое именем великого учителя, но не самое учение. Если бы великое (признаваемое мною великим) учение представлялось мне искаженным или распадающимся на множество сект, что же бы я мог сделать иное, как не взять самое учение, самое близкое к учителю, где больше всего его собственных слов и не начать читать его, вникая в его смысл. Если учение искажено и распалось на множество толков, то одно из двух: или самое учение ничтожно, или я не знаю великого учения. И потому, в случае предположения того, что Христос мудрый человек, необходимо совершенно свободно читать Евангелие 4-х Евангелистов и без самоуверенности, и без ложной робости читать эту книгу, как мы читаем книги мудрецов. И тогда тотчас же окажется величие учения, отпадут сами собой искажения и станет очевидно, что распадение на толки происходить не в самом учении, а в искусственной области, находящейся вне его. Необходимость самому просто и наивно читать 4-х Евангелистов, выделяя из них слова самого Христа, будет еще очевиднее при первом пред[по]ложении. Христос-Бог, сошел один раз во все продолжение жизни мира на землю, чтобы открыть людям их спасение. Сошел он по любви к людям; жил и учил, и умер, любя людей. Мы с вами люди. Мы страдаем, мучаемся, ища спасения и не находим его. Зачем же сходил Христос в мир? Тут что-то не то. Разве мог Бог, сойдя в мир для нас, забыть нас с вами? Или он не умел так сказать, чтобы нам было понятно? А он говорил, и мы имеем перед собой его слова. Они перед нами точно так же, как они были перед теми, которые слушали его проповедь на горе. Отчего же те все поняли и не сказали, что это неясно, не требовали у него разъяснений, а все поняли и сказали, что они никогда не слыхали ничего подобного, что он учит как ἐξουσίαν (власть имеющий)? ¹ Отчего же, или непонятно, или мы боимся, что мы распадемся на секты? Очевидно, оттого, что мы слушаем не Его, а тех, которые стали на его место. Так что и в первом предположении остается одно — внимать Его словам с детской простотой так, как ребенок слушает мать с полной уверенностью, что мать любя его сумеет сказать ему все ясно и понятно и что только одна мать скажет ему истинную правду и все, чтò нужно для его блага. И стоит начать так читать — откинув хоть на время — сначала всякие соображения о том, чтò другими считается божественным, справедливым, законным, — чтобы стало совершенно ясно, что Бог не обманул нас, что он точно дал нам спасение и открыл нам истину так же несомненно и понятно, как открываются нам математическия истины, когда мы познаем их. При таком чтении только откроется дух учения Христа, т. е. то общее начало, которое проникает все и которое будет руководить в понимании или непонимании темных мест. Я говорю: «непонимание», потому что непонимание темных мест для человека, проникнутого духом учения, не мешает ясному, полному пониманию ясных мест. Темное место означает для человека, проникнутого духом учения, только то, что писание на бумаге есть дело рук человеческих и подвержено ошибкам, но никак не может ввести его в заблуждение о значении ясных мест. — Только человек, ищущий буквы, а не духа, который живит, может приписывать произвольное значение, часто противное духу учения, темным местам. Темные места не могут мешать пониманию учения; слишком много ясных, божественно-светлых мест, неподверженных никаким перетолкованиям и всех связанных между собою одним началом и непосредственно восторженных сознанием истины, отзывающих в сердце каждого человека, чтобы темные места могли мешать пониманию. Мешает пониманию другое, то, чтò сказано в Евангелии: «и не шли к свету, потому что дела их были злы». Мешает пониманию учения Христа то, что дела того мира, среди которого мы выросли и живем, мира, имеющего дерзость называть себя христианским, — что дела этого мира очень злы, и мы не хотим видеть того, чтò обличает нас, чтò требует от нас отречения от того, чтò мы возлюбили, требует от нас того креста, который Христос признаваль необходимым условием жизни своего ученика. Учение Христа так же просто, ясно и несомненно, как и то, что все прямые углы равны между собою, но я видел человека, построившего кривой дом и потому отрицавшего эту истину. — Чтобы принять учение Христа, надо прежде всего сказать себѣ, что то, чтò я изучаю, это высшій законъ, законъ Бога, и что потому я этимъ закономъ мѣряю всѣ другіе законы, какіе я знаю; а не наоборотъ: отыскивать въ законѣ Бога то, чтò подтверждаетъ нашъ человѣческій законъ, впередъ уже признавъ ихъ священными. Только тотъ пойметъ ученіе Христа, кто прежде изученія его ясно установить въ своей душѣ значеніе того, чего онъ ищетъ, тотъ, кто признаетъ священнымъ только свою душу, какъ душу человѣческую и ея отношенія къ Богу. — Насъ пріучили къ тому, что мы можемъ быть христіанами, такъ, само собой, съ крещенія, т. е., почти съ рожденія, безъ труда, безъ отреченія отъ себя. Христосъ сказалъ: «Л. 14, 33. — Кто не отрѣшится отъ всего, чтò имѣетъ, не можетъ быть моимъ ученикомъ». Но такихъ христіанъ не было, не бываетъ, и не можетъ быть. Царство Божіе нудится, силою берется всегда, и иначе не можетъ быть. Нельзя служить Богу и маммону, нельзя быть немножко христіаниномъ, держаться христіанства для удобства, для приличія, для утѣшенія въ тяжелыя минуты въ жизни. Христіанство есть ученіе о жизни истинной. Христосъ говоритъ: вѣрующій въ меня получитъ жизнь. Не вѣрующій не имѣетъ жизни. И потому вѣра въ Христа измѣняетъ всю жизнь человѣка и налагаетъ на него то, чтò Христосъ называетъ крестомъ. Крестъ этотъ представляется чѣмъ-то тяжелымъ и страшнымъ для людей невѣрующихъ. Для вѣрующихъ-же крестъ этотъ тотчасъ же становится благомъ. Не знаю, сказалъ ли я что-нибудь нужное вамъ; боюсь, что нѣтъ. Я очень желалъ бы, потому что полюбилъ васъ по вашему письму. Я думаю, что вы достанете нѣкоторыя мои писанія о религіозныхъ вопросахъ и тогда вамъ можетъ уясниться то, чтò непонятно теперь. Ищите и найдете. Вѣдь это такъ просто. Всѣ потребности, заложенныя въ человѣкѣ, получаютъ удовлетвореніе. Какъ же можетъ быть, чтобы высшая потребность вѣры не имѣла его? Стоитъ только откинуть ложныя представленія.

1. 1. Судя по русскому переводу в скобках, Толстой имеет в виду место из Евангелия от Матфея гл. 7, стих 29. Слово это — ῏ἐξουσίαν (власть, мощь, свобода, право); но Толстой опускает следующее за ним слово ἔχων (имеющий), поэтому текст получается бессмысленный, т. к. слово «власть» стоит вне контекста, в винительном падеже. Либо по смыслу следовало бы поставить скобку после слова «власть», а не после «имеющий» — тогда оно просто является переводом греческого слова (прим. М. Е. Грабарь-Пассек).