Письмо С. А. Толстой от 15 июня 1883 г.

1883 г. Июня 15. Самарский хутор.

15 Іюня.

Вчера ночью 15 получил и телеграму твою ответную и три письма ¹ — последнее от 7-го Іюня. Я уж засыпал. Ив[ан] Мих[айлович] еще гулял, услыхал возвращающагося Ал[ексея] Ал[ексеевича], взял письма и телеграмму и принес ко мне. В тот же вечер меня уже напугали телеграмой из Богатого. Это была телеграмма от Громова. ² Он спрашивает адрес, где сворачивать с железной дороги. Я пишу к тому, что по тому страху, к[оторый] я испытал, распечатывая телеграму, я узнал, как сильна моя любовь к тебе и детям. И вот я получил радостную телеграму, что все здоровы и веселы, и твое письмо; я первым распечатал твое письмо от 7-го Іюня, последнее; и чем дальше я читал, тем большим холодом меня обдавало. ³ — Хотел послать тебе это письмо, да тебе будет досадно. Ничего особенного нет в письме; но я не спал всю ночь, и мне стало ужасно грустно и тяжело. Я так тебя любил, и ты так напомнила мне все то, чем ты старательно убиваешь мою любовь. Я писал, что мне больно то, что я слишком холодно и поспешно простился с тобой; на это ты мне пишешь, что ты стараешься жить так, чтобы я тебе был не нужен, и что очень успешно достигаешь этого. Обо мне и о том, что составляет мою жизнь, пишешь, как про слабость, от которой ты надеешься, что я исправлюсь посредством кумыса. О предстоящем нашем свидании, кот[орое] для меня радостная, светлая точка впереди, о к[оторой] я стараюсь не думать, чтобы не ускакать сейчас, ты пишешь, предвидя с моей стороны какие то упреки и неприятности. О себе пишешь так, что ты так спокойна и довольна, что мне только остается желать не нарушать этого довольства и спокойствия своим присутствием. О Вас[илии] Ив[ановиче], жалком, добром и совершенно для меня не интересном, пишешь, как о каком то враге и разлучнике. — Я так живо вспомнил эти ужасные твои настроения, столько измучавшия меня, про к[оторые] я совсем забыл; и я так просто и ясно люблю тебя, что мне стало ужасно больно. —

Ах, если бы не находили на тебя эти дикия минуты, я не могу представить себе, до какой степени дошла бы моя любовь к тебе. Должно быть так надо. Но если бы можно было избегать этого, как бы хорошо было!

Я утешаюсь, что это было дурное настроение, к[оторое] давно прошло, и теперь, высказав, стряхнул с себя. Но все-таки далеко до того чувства, к[оторое] я имел к тебе до получения письма. — Да, то было слишком сильно. Ну, будет; прости меня, если я тебе сделал больно. Ведь ты знаешь, что нельзя лгать между нами. —

Сережа едет 21 с Ив[аном] Мих[айловичем], а я вероятно 28-го. Я здоров, много работаю в поле, землю меряю каждый день, и очень хорошо. Пью кумыс и чувствую себя хорошо, т. е. уже теперь очень освеженным. — У нас дней 5 были ужасные холода, я дрожу за вас и за коклюшных. — У нас живется хорошо. Если бы у меня не было работы в поле, то было бы ужасно скучно, что и требуется доказать. —

Боюсь за это письмо, как бы оно не огорчило тебя. По себе знаю, когда любишь (но это я про себя говорю), то так натянуто сердце в разлуке, что каждое неловкое, грубое прикосновение отзывается очень больно. — Обнимаю тебя, душенька, целую детей. Хочешь, не хочешь, а должен признаться — радостнее всех вспоминать о Мише.

На конверте: Тула. Графине Софье Андревне Толстой.

1. 1. От 4, 5 и 7 июня 1883 г.
2. 2. Федор Федорович Громов, сын архитектора Ф. В. Громова и Елизаветы Николаевны, рожд. Карповой, инженер; шурин Н. В. Толстого, племянника Толстого.
3. 3. С. А. Толстая писала 7 июня: «Милый Левочка, сегодня получила еще одно (четыре всего) письмо от тебя. На счет здоровья твоего я успокоилась, но твои разговоры с молоканами меня смутили столько же, сколько и нездоровье. Какая тебе охота, зная, что за тобой наблюдают, пускаться хотя бы в простые разговоры! Наделаешь и себе и мне хлопот и горя, а счастливее от этого никто не будет. Меня очень трогает, что ты так о нас тревожишься. Если б не коклюш, который относительно всё-таки легкий, всё было бы тихо и хорошо. Ты мне неприятно напомнил о твоем холодном, внезапном отъезде; я забыла уже. Но тогда, ты даже забыл проститься со мной. Ты уехал, а я заплакала; потом стряхнула с себя горькое чувство и сказала себе: “не нужна я, так и не надо, постараюсь и я также быть свободна от всяких чувств”. И мне уж не так был тяжел твой отъезд, как бывало; я стала жить спокойно, и часто очень мне бывало хорошо, особенно от природы. — Если и тебе спокойно, то не спеши домой. Освежайся умом и телом. — Неприятно мне думать, что тот свежий взгляд на людей, живущих там и мне чуждых, которым ты взглянул на них, когда приехал, — теперь уже пропал и затемняется. Видно, опять, особенно с помощью Сережи, ты подпадаешь под их обдуманное и ненавистное мне влияние, и опять поднимается во мне утихнувшая буря. С грустью иногда думаю: вот приедешь, будет у всех радость свиданья и опять тебе, и, следовательно, и мне станет тяжело, что жизнь, кажущаяся нам нормальная и даже очень хорошая и счастливая, тебе будет тяжела. — Ведь всё тот же крокет по вечерам, катанье, гулянье, купанье, болтовня, ученье греческих, русских, немецких, французских и проч. грамматик по утрам, одеванье к обеду, ситчики и проч. и пр. Но мне всё это освещено красотой лета и природы, чувством, любви и исполнением долга к детям; радостью чтения (читаю Шекспира теперь), прогулок и многим другим. А ты уж не можешь этим жить — и грустно, очень грустно. Ради Бога, не сочти это за упрек; я так чувствую весь трагизм твоего положения и вместе так ценю и благодарю тебя, что ты трудишься и мучаешься с скучным тебе хозяйством, чтоб сделать мне и детям приятное и удобное» (ПСТ, стр. 215—216).