Письмо В. Г. Черткову от 17 июля 1889 г.

1889г. Июля 17. Я. II.

Сейчас получил вашу телеграмму, 1 дорогие друзья, и хочу и не могу не страдать за вас, особенно за вас, милая, дорогая Галя.

Нынче только думал о том, как переносить то, чтó называется и что отражается в натих душах горем. У меня было огорченье, духовное, но вам не нужно говорить, что духовное горе событие, не менее, но более событие, чем матерьяльное. — Ну чтó больше событие: что у меня сгорел дом, умер любимый человек, или я узнал, что любимый мною человек был обманщик и не был тем, за что я любил его?

Такого рода событие было со мною — чтоб вас не интриговало что? скажу: это было тяжелое столкновение с сыном Левой, показавшее 2 мне его нохожим на Сергея, или по крайней мере показавшее, что отношения с ним могут быть такие же, как с С[ергеем]. 3 Это б[ыло] мое горе. И я много думал о нем и о горе вообще. 4

Всѣ горести наши одинаковы, имѣютъ одинъ корень и, какъ ни странно звучитъ это, всѣ не только могутъ, но должны быть благомъ. Надѣюсь, что вы вѣрите въ это, милый другъ Галя, какъ ни тяжело вамъ. Дай Богъ, чтобъ вы вѣрили въ возможность этаго, это разъ; а другое то, чтобы у васъ не было мыслей, возвратныхъ къ своему горю, въ воображеніи измѣняющихъ условія, при к[оторыхъ] случилось горе и поправляющихъ ваши поступки. «Если бъ мы не сдѣлали, или если бы мы сдѣлали то то и то то, этаго бы не было». Избави васъ Богъ отъ этой ошибки съ ея тяжелыми послѣдствіями. Чтó было, то есть, а чтó есть, то должно было быть, и вся ваша сила жизни должна быть направлена на настоящее, на то, как наилучшим образом нести свой крест. И вот тут то и к месту то, чтó я думал при своем горе. Я думал скверно. Я был огорчен, раздражен, недоволен тем, чтó есть, и искал виноватых. Я чувствовал, что весь мой склад мыслей и чувств дурной, не божеский, не христианский, но никак не мог выбиться из этого состояния. Но я решил, что так нельзя, что я виноват, что я дурен, и просто стал останавливать себя, не давать себе хода в известном направлении. Я замечал, что все лучшие наши подвиги достигаются не бурными порывами, а напротив, задержкой, утишением себя. Все двери в хорошие святые покои отворяются внутрь. Наружу, напролом, отворяются только двери к дьяволу. И вот, утишив себя, я стал искать где ошибка? Как надо тут быть по божьи — стал молиться, но — признаюсь — привычная молитва не успокоила, не вывела меня на свет. И я стал думать чего мне нужно? Чего же мне нужно? Жить с Богом, по его воле, с Ним. Чтó для этого нужно? Нужно одно: соблюсти данный мне талант, мою душу, данную мне, не только соблюсти, но возрастить ее. Как возростить ее? Я для себя знаю, чтó мне нужно: в чистоте блюсти свое животное, в смирении свое человеческое, и в любви свое божеское. Чтó нужно для соблюдения чистоты — лишения, всякого рода лишения; для смирения? — унижения, для любви — враждебность людей. Где же и как я соблюду свою чистоту без лишений, смирение без унижения и любовь без враждебности. (И если любите любящих вас... любите ненавидящих). 5 Мое горе подходить подъ униженіе и враждебность, и эти мысли оживили меня. Ваше горе какъ будто не подходитъ; но по моему подходить: оно лишеніе, оно страданіе — то самое, чтó нужно для роста вашей души, смотрите такъ на него. И помните, что душа ваша, ростъ ея нуженъ, нужнѣе всего въ мірѣ, нуженъ здѣсь и тамъ. Я говорю нужнѣе всего, п[отому] ч[то] она божеская и нужнѣе всего для васъ, т[акъ] ч[то] только черезъ нее, возращая ее, вы можете служить Богу и вѣрно, несомнѣнно знать, что исполняете его волю.

6 Боюсь, что неясно. Ну простите. Одно пусть будет ясно, что пишу с слезами на глазах и люблю, не жалею, а только люблю вас.

Л. Т.