Письмо В. Г. Черткову от 8 февраля 1894 г.

1894 г. Февраля 8. Тула.

Давно уж поджидаю от вас известий, дорогой друг, и очень обрадовался, получив их через Емельяна. 1 Кроме того, вчера еще получил Поша, кот[орый] у нас, от вас письмо. Верно и мне есть письмо в Москву, да мне не переслали. Емельяна я очень полюбил. Какой понятный мне и родственный по духу человек! Я никогда не ожидал его таким. В особенности поразили меня в нем ясный и твердый ум, спокойствие и правдивость. И как хорошо то, что он освободился от уз учительства. Эта формальная ступень молоканства 2 составляла и составляет, я думаю, главное препятствие для распространения истины и установления царства божия. Лучшие люди, кот[орых] я знаю из народа, — таких я знаю трех — совершенно свободны от всякой формы. И они-то и подобные им, теперь — передовые борцы, делающие дело божие. Я в первый раз по Емельяну узнал силу этой мертвящей организации, и это мне было очень поучительно. Спасибо вам, что вы мне доставили эту радость и в таких хороших условиях. Дай Бог, чтобы он и других перетащил за ту грань, за к[оторую] он перешел. — Как много важных значительных для нас событий: насилие над детьми Хилкова, смерть Дрожжина. 3 Непременно надо написать его житие. Вы не можете делать всего и, кроме того, теперь, когда Галя больна. Вы не отрывайтесь от начатого вами дела описаний, обращений или скорее возвращений людей домой, а пусть Евг[ений] Ив[анович] пишет, т[ак] к[ак] он вызывается. 4 Мнѣ говорили, что онъ передъ самой смертью заплакалъ. Что значутъ эти слезы? Мнѣ кажется, что они значутъ умиленіе передъ собой. Чтò бы онѣ ни значили, они очень трогаютъ меня. Ем[ельянъ] говорилъ мнѣ, что вы жалѣете, что вы дѣлали всё для его тѣла и всѣ эти дѣла были тщетны, но не попытались сдѣлать что-нибудь для его души. 5 Я думаю, что те, которые посетили больных и заключенных, сделали это для Христа, для истины, и потому сделали это для души каждого. Чтó Изюмченко? 6

Не 7 пришлось вам похлопотать, повлиять на дело Хилковой, и мне очень жаль этого. 8 Прошение, которое написал ей Кони 9 и к[оторое] я читал, не так дурно, как первое, но мне, главное, не нравится, как будто признание права отнимать детей и просьба о том, чтобы их отнимали так, а не иначе. Бедной Хилковой пришлось быть в передовой линии и пострадать для других. Я твердо уверен, что этот поступок с нею будет последний и что они опомнятся. Знаю, что все это тяжело отозвалось в душе Гали и всем сердцем сочувствую ей. Но не могу не сказать, что надо быть неуязвимым; что насколько мы уязвимы, настолько мы грешны, настолько нам тяжело. Не то, чтобы не страдать, когда отнимают детей, — я представляю себе, что бы я испытал, если бы отняли и начали развращать моих дочерей, — а страдать и испытывать, иметь такую радость, к[оторая] уравновешивала эти страдания, кот[орая] делала бы то, что эти жертвы были бы радостными жертвами. Талисман для этого, претворяющий печаль в радость, для меня есть главное — память о смертном часе. Правда, что мне легче, п[отому] ч[то] я стар и стою одной ногой в гробу, но это возможно и молодому так же, как возможно молодому умереть. Ну, отнимут у меня моих детей. Что же я могу сделать, когда я всякую минуту могу умереть? Все равно, когда я умру, мои дети могут остаться в том положении, в к[оторое] они поставлены теперь. Стало быть, мои заботы и горе об этом бесполезны. А вот, как бы мне не сделать чего нибудь такого, что обезсмыслило бы всю мою жизнь и может быть в последнюю минуту своей жизни. Великое счастье — свобода, к[оторая] дает неуязвимость, и ее надо приобретать, тем более, что мы волей-неволей приближаемся к ней.

Очень хочется вас увидать, хочется чем-нибудь послужить вам, т. е. вам и Гале. Надеюсь, что ей лучше. Пишите, пожалуйста. Лева теперь в Париже, разочаровался в Cannes и хочет вернуться. 10 Здоровье его не лучше. И странное дело, это физическое нездоровье нисколько не беспокоит меня. То, что он прибавил или убавил веса, оставляет меня совершенно равнодушным, тогда как всякая малейшая часть золотника его нравственного веса чувствительна мне и трогает меня.

Я все продолжаю толочь воду в Тулонской ступе, 11 т. е. не могу кончить. Верно есть что-то недодуманное. Battersby прислал мне критики разных reverend’овъ 12 на отрывки из Ц[арства] Б[ожия], к[оторые] были напечатаны в New Review. 13 Все очень плохи, все лживое, старое, но одна очень понравилась мне и напомнила вас. Он говорит, что я отступаю от того, что я проповедую, т. е. любовь, жестоко и грубо нападая на духовенство, упрекая его в лжи и корысти. Если придется писать послесловие, я воспользуюсь этим, чтобы признать справедливость этого упрека.

Ну, теперь прощайте. Хорошо бы до свиданья. Ем[ельян] пошел покупать самовар, а я пишу это на постоялом дворе, 14 где сижу один. Дня через три поедем в Москву.

Мне очень хорошо было у Илюши, где я жил с Таней и его женой и детьми, он за границей и теперь тут приятно. 15 Ждем Ге старшего.

Л. Т.