Письмо В. Г. Черткову с 9 декабря 1885 г. по 15 декабря 1885 г.

1885 г. Декабря 9—15. Москва.

Мне мучительно тяжело и ни с кем так мне не хочется поделиться этой тяжестью, как с вами, милый друг, п[отому] ч[то] мне кажется, никто так не любит во мне то хорошее, что есть во мне как вы. Разумеется все это моя слабость, моя отдаленность от Бога — даже известное физическое состояние, но я живу — может быть последние часы моей жизни и живу дурно с унынием и раздражением против окружающих меня. Что нибудь я делаю не так, как хочет Бог, но я ищу и не попадаю и все таже тоска, уныние и хуже всего раздражение и желание умереть. Последние дни я не писал и не пишу еще и пот[ому] оглядываюсь вокруг себя, себя сужу и ужасаюсь. —

Вся эта животная [жизнь] — да не просто животная, а животная съ отдѣленіемъ себя отъ всѣхъ людей, съ гордостью — идетъ все усиливаясь, и я вижу, какъ Божьи души дѣтскія — одна за другою попадаютъ въ эту фабрику и одна за другой надѣваютъ и укрѣпляютъ жернова на шеѣ и гибнуть. Вижу, что я съ своей вѣрой, съ своимъ выраженіемъ ея и словомъ и дѣломъ, устраняюсь, получаю значеніе для нихъ непріятнаго, неправильнаго явленія — какъ бываютъ черви въ ульяхъ, кот[орыхъ] пчелы, не въ силахъ убить, замазываютъ, чтобъ они имъ не мѣшали — и жизнь дикая съ торжествомъ идетъ своимъ ухудшающимся порядкомъ. Дѣти учатся в гимназиях — меньшия даже дома учатся тому же и закону божию такому; к[оторый] будет нужен в гимназиях. Обжираются, потешаются, покупая на деньги труды людей для своего удовольствия, и все увереннее и увереннее чем больше их становится, что это так. То, что я пишу об этом, не читают, что говорю не слушают или с раздражением отвечают, как только поймут, к чему идет речь, что делаю не видят или стараются не видеть. На днях началась подписка и продажа на самых стеснительных для книгопродавцев условиях и выгодных для продажи. Сойдешь вниз и встретишь покупателя, к[оторый] смотрит на меня [как] на обманщика, пишущего против собственности и под фирмой жены выжимающего сколько можно больше денег от людей за свое писанье. Ах, кабы кто нибудь хорошенько в газетах указал ярко и верно и ядовито (жалко зa него, а нам как бы здорово было) всю подлость этого. Вчера меня просят подписать бумагу, что я по владеемым мною землям передаю право на дворянские выборы сыну. Отчего я допускаю, отчего я делаю это? Вот это то я не знаю как мне делать. В семье я живу и никого не вижу иначе как всякий всегда куда то спешит и отчасти раздражен этим спехом и кроме того так уверен в том, что этот спех не только нужен, но также естественен как дыхание. И если начнешь говорить, то он, если и не раздражится и не начнет говорить такую нелогическую бессмыслицу, что надо в каждой фразе вновь определять каждое слово, — если и не раздражен, то смотрит на часы и на дверь, думая, скоро ли кончится это ворчанье брюзгливого и не понимающего молодости, односторонне увлеченного старика. С женой и с старшим сыном начнешь говорить — является злоба, просто злоба, против к[оторой] я слаб и к[оторая] заражает меня. — Что же лучше делать? Терпеть и лгать, как я лгу теперь всей своей жизнью — сидя за столом, лежа в постели, допуская продажу сочинений, подписывая бумаги о праве на выборы, допуская взыскания с крестьян и преследования за покражи моей собственности, по моей доверенности? Или разорвать все — отдаться раздраженью. Разорвать же все, освободить себя от лжи без раздражения не умею, не могу еще. Молю Бога — т. е. ищу у Бога пути разрешения и не нахожу. Иногда именно спрашиваю у Бога, как мне поступать. Спрашиваю всегда так, когда мне предстоит выбор сделать так или иначе. Говорю себе, если бы я сейчас умирал, как бы я поступил? И всегда, когда я живо [6] представлю себе то, что я ухожу из жизни, я чувствую, что важнее всего уйти из жизни, не оставив по себе злобы, а в любви, и тогда склоняюсь к тому, чтобы на все соглашаться, только бы не раздражать. И главное тогда становишься совершенно равнодушен к мнению людей. Но потом, когда оглянешься на результаты этого, на ту ложь, в к[оторой] живешь, и когда слаб духом, то дѣлается отвращеніе къ себѣ и недоброжелательство къ людямъ, ставящимъ меня въ это положеніе. — Крошечное утѣшеніе у меня въ семьѣ это дѣвочки. Онѣ любятъ меня за то, зa что слѣдуетъ любить, и любятъ это. Немного еще въ Левочкѣ, но чѣмъ больше онъ ростетъ, тѣмъ меньше. Я сейчасъ говорилъ съ нимъ. Онъ все смотрѣлъ на дверь — ему надо что то въ гимназіи. Зачѣмъ я вамъ пишу это. Такъ — хочется, п[отому] ч[то] знаю, что вы меня любите и я вас люблю. Не показывайте этого письма другим. Если вам со вс ѣм ясно будет, что мне лучше делать, то напишите мне. Но это — мне по крайней мере кажется — ужасно трудно разрешить. Разрешение одно — жить всякую минуту своей жизни с Богом, делая его, но не свою волю — тогда вопросов этих не будет. Но теряешь эту опору, эту жизнь истинную на время, как я ее сейчас потерял, и тогда тяжело бьешься как рыба на берегу. Ну вот и все. Не знаю, пошлю ли письмо. Если не пошлю, покажу вам при свидании. —

Писал это два дня тому назад. Вчера не выдержал, стал говорить, сделалось раздражение, приведшее только к тому, чтобы ничего не слыхать, не видать и все относить к раздражению. Я целый день плачу один сам с собой и не могу удержаться. —