Лето в деревне

** IV. ЛЕТО В ДЕРЕВНЕ.

Глава I.

Много все говорили о будущем освобождении крестьян, и я говорил не меньше других. Понятно, что этот вопрос занимает всех, в особенности же нас, маленьких помещиков, живавших в деревне, родившихся в деревне и любящих свой уголок, как свою маленькую родину. Без своей Ясной Поляны я трудно могу себе представить Россию и мое отношение к ней. Без Ясной Поляны, я может быть яснее увижу общие законы, необходимые для моего отечества, но я не буду до пристрастия любить его.

Хорошо ли, дурно ли, но я не знаю другого чувства родины и не понимаю и не уважаю в другом чувства родины не вводящего

Я уж лет 12 урывками занимался хозяйством, живал летом, толковал на сходках, но до нынешней весны никогда сам не был в непосредственных отношениях с крестьянами. Всегда между мной и ими была контора, начальство, и я чувствовал себя более или менее бесполезным и лишним членом. С нынешней же весны, приехав в деревню, я убедился что для новых отношений, установившихся между мной и крестьянами, у меня нет посредников, и я невольно стал с ними лицом к лицу. —

Все, что я видел и узнал в продолжении нынешнего лета, казалось мне совершенно новым, несмотря на то, что, я повторяю — я уже не новичек в хозяйстве и в продолжении 12 лет

3/4 десятин пахоти, 1/2 десятины усадьбы и десятины луга. Сверх того тягло должно было мне выработать 20 бабьих дней в рабочую пору и 5 подвод в Тулу за 17 верст; 3

В другом маленьком именьи все 10 тягол были на оброке за 36 р. сер. с тягла при пользовании 10 1/4 десятины усадьбы и десятины луга. — Барщинская земля предполагалась обрабатываться вольными рабочими. Сараи для помещения орудий, орудия, лошади уже были готовы. Именьем управлял бурмистр, бывший мой вольноотпущенный крестьянин. —

3-го Апреля я приехал в свою милую Ясную... Хоть и не молод, но все еще не могу отвыкнуть от преждевременных мечтаний, особенно при переезде на новое место. — «Ну, теперь начинается настоящее! Деятельность, акуратность, стойкость, ласковое изучение. — Сад, книги, фортепьяно, все прочь, — соха, борона, записная книга, и деятельность, деятельность, деятельность!»

Первое лицо встретившее меня, как и всегда, была нянюшка, только что видевшая меня во сне и половину действительно, половину притворно не могущая опомниться от радости; хотя мое присутствие кроме неудовольствия ничего ей не могло доставить.

— Ну что, Агафья Михайловна, как наши делишки?

— Да ведь вы не любите, батюшка, когда я про свой бок говорю. —

— А болит?

— Нет! не болит! — ответила она сердито.

— А чай есть?

— Откуда жь ему быть, вашего не беру. — Прикажете чаю или покушать? Максим Иванычь все нездоров.

— Ну, а хозяйство как?

— Да Василий старается, кажется, все хлопочет. Только забывчив: намеднись приказывала белого хлеба купить, — говорю: Граф приедет, — забыл.

— Ну, а работники есть?

— Есть, кажется, да все жалуются — солдаты, противный народ такой — не слушаются, говорят, а он старается. Да ведь с вольным народом где сладить. — Она вздохнула. — Намедни лошадь что то...

Она остановилась. Я видел, что она меня пригатавливает.

— Ну, это все ничего; а мужики, что? —

— Да что, батюшка, мужички Богу за вас молят; им ли не жизнь. Намедни у Алексеевой матери была; так и она говорит: Андел небесный. —

— Ну, понесла!

Я притворился, что мне это было неприятно; а в комнате что то уж стало веселей. —

— Кто там? — окликнул я толстые сапоги, всходившие по лестнице.

— Василий.

Бурмистр, человек лет 27, высокой ростом, уже забирающий начальническую полноту, курчавый и красивый, ежели бы не узкое расстояние глаз и вечное беспокойство их. — Василий один и старший из 7 сыновей самого зажиточного мужика Ермила.

Вследствие этого убеждения, Василий всегда страстно встречает меня; запыхавшись, с дрожащим голосом и даже кажется с слезами на глазах, он бросается к ручке. Это мне неприятно, тем более, что так нейдет к его спрашивать, он стал успокаивать. Все было хорошо, навозу зимнего вывезено 30 десят[ин], лошади сыты, 2 только истратились, крестьяне оброк заплатили в срок.

— Ничего особенного нет?

— Ничего-с, слава Богу. Только нужно вам доложить, — сказал он помолчав, — что молотьбой не мог окончить, по одной ндравственности (ндравственность значит упрямство) баб. Не выходят по вольно, a летних дней и не смей брать.

— По чем ходят?

— По гривеннику. Разве мало? Где ей больше взять. И станешь говорить, не повинуются. Дни большие говорят.

— Так прибавить 40 к[опеек].

— Не прикажите ли так посылать, за барщину? Лучше ходят. А рассчеты пустые.

— Нет, да вот я посмотрю; сходку вели собрать нынче.

— Завтра не прикажете ли? — нынче не соберешь. —