Разговор о науке.

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ

** [РАЗГОВОР О НАУКЕ.]

(1875—1876 гг.)

4 Іюня. Ник[олай] Николаевич был позван к соседу. Очевидно, сосед Ив. П. Б., считая Н[иколая] Н[иколаевича] за умного и ученого человека, особенно дорожил в этот раз посещением моего принципала, п[отому] ч[то] хотел свести его с приезжим професс[ором] Истории из Москвы. Он умолял не отказать. Как люди глупые, ничтожные, И. П. находил наслаждение слушать, плохо понимая беседу умных людей. Мы поехали. Профессор с бородой за обедом б[ыл] посажен с Николаем Николаевичем рядом и хозяева, очевидно, их сводили. Николай Николаевич по своему добродушию, хотя и лучше всякого другого видел смешную сторону этого турнира перед галлерее[й], как он это называет, чтобы не обмануть ожидания хозяев, готов был вступить в спор и задирал Профессора, тем более, что около обеда он всегда спорит, но Професс[ор] отмалчивался, как мне казалось, с презрением. Профессор был один из тех молодых ученых, которые говорят охотно: ничего не поделаешь , развитой барин, мне живется, честно и т. д. Но лицо умное, твердое и спокойное. Видно, чувствует себя ferré à glace, особенно — по своему предмету. После обеда начался спор об Истории, о законе прогресса.

Николай Николаевич говорил, что закон прогресса, к[отор]ый есть единственная руководительная нить истории, никем не доказан и более чем сомнителен.

— Какже, — повторил он несколько раз, — закон прогресса для всемирной истории, a 9/10 рода человеческого: Китай, Азия, Африка, идут по обратному закону. —

Профессор отвечал, что закон прогресса видится во всех народах исторических, и что наука до неисторических народов не имеет дела.

Николай Николаевич замялся и сконфузился. —

— Так вы и знать не хотите про них?

Пр[офессор]: — Они не входят в область науки. —

Николай Николаевич замолчал. —

Мы ехали домой и тут, дорогой, esprit de l’escalier Николая Николаевича, (как он называет свои суждения о впечатлениях дня), особенно разыгрался. И я запомнил и за[пи]сывал этот «ум лестницы», потому чт[о] выражения его мне кажутся замечательны[ми]).

— Не принадлежит науке, не в области на[уки], — повторил он мне слова Профессора. — В[ы] слышали наш спор?

— Да, отчасти. —

— Заметьте, Заметьти что забавно, — сказал он мне, с с[воей] кроткой умной улыбкой. — Забавно то, что в истории только и интересна философская мысль истории. Т. е. закон, по которому [она] живет, который они нашли в истории. Чтò мне за дело, кого завоевал Аннибал Аннигал или какія у Людовика XIV были любовницы. Мнѣ интересенъ законъ, т. е., что изъ этаго выходитъ. А онъ говорить: законъ прогресса. И когда я хочу провѣрять этотъ законъ, онъ говорить: провѣряй его только по нашей наукѣ, к[отор]ая и основана на этомъ законѣ. Т. е., я спорю, что въ этой десятинѣ нѣтъ 40 саж[енъ], онъ говоритъ: смѣряй не своимъ, а моимъ саженемъ — ровно 40 саж[енъ]. Я самъ мѣрялъ. Они говорятъ, прежде чѣмъ спрашивать, годна ли наука, они говорятъ: повѣрь наукѣ, изучай ея; точно также какъ религіозные миссіонеры. Изучи, работай надъ ней, посвяти ей годиковъ 10, пусть у тебя волоса за ней повылѣзутъ, тогда не усумнишься. И правда, не усумнишься, потому что жалко тебѣ будетъ потраченныхъ на нее трудовъ и годовъ. Онъ ужъ не можетъ со мной согласиться. Ему надо отречься отъ 10 лѣтъ трудовъ. Избави его Богъ. —

Но главное то, что этотъ пріемъ — не возраженія, а устраненія спора, недавно выдуманъ во всѣхъ наукахъ и очень ловокъ. Главный интересъ состоитъ именно въ ея философскомъ значеніи, т. е., мнѣ хочется знать, какія истины доказываетъ исторія, что же выходитъ изъ того, что были Пуническія и такія то войны, и такіе то законы. Мнѣ хочется знать, чтòжъ выходитъ изъ того, — что нервъ возвратно дѣйствуетъ, и сахаръ вырабатывается въ печени, и теоріи уголовнаго права такія и такія то.

Я спрашиваю: чтòже, совершенствуется или нет человечество, бессмертна ли душа, справедлива ли смертная казнь и т. п. Мне говорят: vous êtes hors la question, cela n’est pas du domaine de la science. Точно какъ на публичномъ засѣданіи общества, на к[отор]омъ разговариваютъ о томъ, когда дать обѣдъ, и неосторожный членъ неловко спрашиваетъ о томъ, что сдѣлало общество. «Вы внѣ вопроса, вы внѣ науки». — Прежде каждая наука не отстраняла отъ себя философскихъ вопросовъ, связанныхъ съ нею; теперь Исторія прямо говоритъ, что вопросы о назначеніи человѣчества, о законахъ его развитія — внѣ науки. Физіологія говоритъ, что она знаетъ ходъ дѣятельности нервовъ, но вопросы о свободѣ или несвободѣ человѣка — внѣ ея области. Законовѣдѣніе говоритъ, что оно знаетъ исторію происхожденія такихъ и такихъ то постановленій, но что вопросъ о томъ, въ какой мѣрѣ эти постановленія отвѣчаютъ нашему идеалу справедливости, находится внѣ ея области, и т. д. Еще хуже — медицина говоритъ: эта ваша болѣзнь внѣ науки. Такъ на чорта ли мнѣ ваши науки? Я лучше буду въ шахматы играть. Единственная законность ихъ только въ томъ и состоитъ, что онѣ должны отвѣчать мнѣ на мои вопросы. А вы всѣ учитесь для того, что весело учиться; хотя знае[шь], что ничему не выучишься. —

— Так какже быть? — спросил я.

— Да так же. В этом никто не виноват. Это бессилие знания, — это запрещение человеку вкушения плода от древа познания добра и зла есть неизменное свойство человечества. Только так и говорить надо. Гордиться не надо. Чем мне гордиться, что я буду знать до малейшей подробности значение каждого гиероглифа, героглифа а все таки не в силах буду понять значение гиероглифической надписи. —

— Они надеются понять ее, — сказал я.

— Надеются. Пора понять, что эта надежда живет 3000 исторических лет, и мы на один волос не подвинулись в знании [того,] чтò справедливость, чтò свобода, что за смысл человеческой жизни? А в шахматы играть приятное занятие; но гордиться незачем, и еще меньше — презирать тех людей, которые не умеют играть в шахматы.