Воскресение.

ВОСКРЕСЕНИЕ *, ** ЧЕРНОВЫЕ РЕДАКЦИИ И ВАРИАНТЫ (1889—1890, 1895—1896, 1898—1899)

**[НАЧАЛО ВТОРОЙ НЕЗАКОНЧЕННОЙ РЕДАКЦИИ «ВОСКРЕСЕНИЯ»].

ВОСКРЕСЕНІЕ.

Іоанна XI. 25, 26. Я есьм воскресение и жизнь..

Князю Аркадию Неклюдову было уж 28 лет, но все еще не установился, как говорили про него. Он нетолько не избрал никакой деятельности, но хуже этого: пробовал многое и ни на чем не останавливался. Он вышел из университета не кончив курса, потому что решил, что в университете ничему не научишься и что выучивание лекций о предметах, которые не решены, и пересказывание этого на экзаменах не только бесполезно, но унизительно. Решил он это при приготовлении к экзамену из политической экономии. Предметы эти интересовали его, и он читал Прогресс и бедность Джорджа и Рёскина Fors Clavigera и Grown of wild olive, и тут ему надо было, как несомненные истины, заучивать и пересказывать на экзаменах те подразделения и определения, которые, по его мнению, по крайней мере были совершенно и несомненно опровергнуты этими обоими писателями. Если он не имел таких несомненных доказательств произвольности и случайности тех определений и научных подразделений, которые преподавались ему под видом философии теории права и самых различных прав, то он чувствовал, что и в этих областях тоже самое: под видом непогрешимой науки передаются элукубрации известных и большею частью очень недалеких господ ученых. Оставалась история этих наук и история права, но история без освещения, без цели подтверждения известных истин еще скучнее самых элукубраций посредственных ученых. Все это он почувствовал всем существом своим и вышел из 3-го курса затем, главное, чтобы не делать то, что называется заниматься наукой, т. е. учить и твердит все то, что делают посредственные ученые известной узкой специальности самого последнего времени, а образовать себя, т. е. понять все то, что поняли о законах мира и, главное, жизни человеческой самые гениальные люди. Родителей у него не было. Отец умер, когда ему был год, мать умерла, когда он был на первом курсе. Смерть эта — мать умерла на его руках, и они нежно любили друг друга — была тем значительным событием его жизни, которое заставило его проникнуть на известную глубину чувства и мысли, по которой он впоследствии мерил все другое. Все, что не доходило до этой глубины, представлялось ему не важным. И такой представлялась ему и университетская наука, и служба, и карьера, которой хотела для него его мать. После матери он остался один с средним состоянием, которое увеличилось еще в последнее время наследством, полученным от тетки, сестры отца, которая его ласкала и любила и была единственным близким ему человеком. После выхода из университета он поехал в деревню, занялся хозяйством, но, увидав свое незнание, поступил было в сельскохозяйственное высшее училище, но тотчас же вышел еще более разочарованный, чем университетом. Потом он ездил заграницу, потом, по совету дяди, попробовал служить в земстве, но тоже скоро вышел, потом занялся музыкой — скрипкой, которую он всегда страстно любил. Но и это не дало ему такого дела, которому бы он мог отдаться.

Во всех делах, которые он делал, он никак не совпадал с большинством. И это было ему тяжело. Он часто упрекал себя за это, но никак не мог подогнуть себя под общия требования. В университете, например, он занимался или слишком много или совсем не занимался. Тоже было и в хозяйстве, и в земстве, и в музыке. Как будто на посредственность он не соглашался, а на особенное, выдающееся у него не хватало силы. Но и сказать, что у него не хватало силы, нельзя было сказать, потому что он ни на что еще не тратил всю свою силу, а как будто приберегал ее на случай, когда она ему понадобится или когда он захочет выпустить весь заряд энергии, который был в нем.

Кроме того, ему трудно было и отдаться какому нибудь делу, потому что он не укладывался в существующия рамки жизни.

Во всех делах ему надо было прокладывать новые пути жизни. А это было трудно, и он не был еще готов к этому.

Так, занимаясь уголовным правом, которым он увлекся, он, перечитав все, что мог, пришел нетолько к теории исправления, а прямо к отрицанию права употреблять насилие после преступления. И начал было писать об этом сочинение, но бросил. В земстве он подал проэкт совершенно неожиданный о расширении компетенции, который опротестовал губернатор и, решив, что этого нельзя, вышел. В хозяйстве он хотел устроить артель рабочих, участников в прибыли, и это началось только в зародыше и оборвалось. Начинал он тоже писать — не роман, но историю своего душевного развития и тоже не свел концы. Он был оригинален во всем, как говорили про него. Он же думал про себя, что он во всем неудачник.

В вопросе половом он, пока не успел жениться, стремился к чистоте, но не осиливал и падал: раз это было с товарищами в дурном доме, раз в деревне у тетки с горничной, потом опять несколько раз в дурных домах и в случайных встречах.

После каждого такого падения он мучался раскаянием и на долго укреплялся в воздержной жизни. В религиозном отношении он был совершенно равнодушен. Детская вера его еще в гимназии разрушилась, и с тех пор он обходился без всякой веры, но не решал вопроса ни в ту, ни в другую сторону, т. е. не отрицал Бога и отношения человека к Нему и не утверждал его. Он предоставлял себе как будто простор решить этот вопрос тогда, когда он наступит, наилучшим образом. Пока же он не касался этой области ни так, ни иначе. Мать его огорчалась его равнодушием к вере — тем, что он не говел последние 8 лет, но даже и из любви к матери он не мог делать для виду, не веря, то, что он считал выражением самой важной стороны человеческой жизни.

В 76-м году Неклюдов зиму проводил в Москве. Он приехал осенью по делам и от скуки и затеял продолжать свое сочинение из уголовного права и вместе с тем смутно предчувствовал близость женитьбы и приглядывался к знакомым девушкам. Но ни то, ни другое не удавалось: сочинение запуталось и потеряло привлекательность, решиться жениться он не мог ни на одной из тех, с кем он виделся. Но уезжать не зачем и некуда было из Москвы. Квартира была взята. И он жил не только скучая, но приходя понемногу в отчаяние от пустоты жизни. Из близких людей у него в Москве было два человека: один молодой профессор химии, другой совершенно противоположный ему, кутила адъютант. Он дружен был с ним с детства и потому общался с ним. Семейство было только одно: двоюродная сестра, замужем за богатым праздным дворянином, охотником и хозяином.

28-го Ноября, встав утром, он нашел на своем столе письма и телеграммы и одну повестку о том, что он назначен присяжным в суд на сессию от 3 до 22 Декабря. Так ему было скучно и пусто, что он обрадовался этой повестке. По крайней мере было дело, которое надо делать и в котором можно быть полезным наверное.

Въ послѣднее время, живя въ Москвѣ, онъ былъ въ самомъ дурномъ духѣ. Онъ переживалъ ту обычную, переживаемую такъ или иначе каждымъ человѣкомъ нашего времени и нашего круга внутреннюю борьбу: зачѣмъ я живу? Что мнѣ дѣлать? Какъ употребить мою жизнь? Отвѣтъ, даваемый исповѣдуемой всѣми его окружающими религіей, не удовлетворялъ его, своего отвѣта не было, и была тоска, и надо было какъ нибудь заглушить ее. Онъ пробовалъ это. Пріѣзжалъ его пріятель изъ Саратова — Предводитель. Они вмѣстѣ ужинали, пили и даже поехали къ женщинамъ. Но не только не стало легче, но было еще скучнѣе. Все было нелѣпо. И въ этой нелѣпости были виноваты всѣ, только не онъ. Онъ всего хотѣлъ хорошаго: хотѣлъ и равенства людей, и богатства всѣхъ, и нравственности всѣхъ, а все шло на выворотъ. И нельзя было ни сжиться съ этой нелѣпостью, нельзя было и жить среди нея.

В таком настроении он 3-го Апреля поехал в Окружный суд.