18 января

Вел себя ни хорошо, ни дурно. Мало упругости. — На 19 — мѣс[то]. Занятия: быть в манеже, у Чертовой, у Горчак[овыхъ], у К[нязя] Н[иколая] М[ихайловича]. К вечеру банк. Писать историю м[оего] д[ѣтства].

Переправлять Отрочество. — Написал две главы. Утром писал, хотя и много мешали кунаки и Епишка. После обеда опять писал и вечером были Офицеры. Алексеев дал денег. —

Издержано. Оголину — долг 2—80, Епишке 3. За шубу 7. Мелочи 1. Итого 13, 72. От Алексеева взял в долг 125 и 10 за седло. Итого в остатке 121—63. Долгу 240. — Происш [ествия] и счеты.

[19 января. Щедринская.] 19 Января. (Вторник) Докончить Отрочество и уехать. Исполнил. Встал рано и до самого отъезда писал или хлопотал. Отслужил молебен — из тщеславия. — Алексеев очень мило простился со мной. Он и Жукевич прослезились. Доехал до Щедринской. Перечел Отрочество и решил не смотреть его до приезда домой, а дорогой писать Кавк [азские] З[аписки] Ф[ейерверкера].

Вчера очень поразило меня то, что правила, которые я с таким трудом составляю, все и гораздо лучше, чем у меня, написаны в азбучке. Так что мне кажутся — не правила — а записыванье их — пустяками. Франклиновский Журнал — другое дело. Выписывать главные пороки и стараться избегать их. И писать мысли. — Стало быть, в моем образе занятий только та перемена, что заменяется только тетрадка правил тетрадкой франклиновской. —

Нынче, думая о том, что я полюбил людей, ко[торыхъ] не уважал прежде — товарищей — я вспомнил, как мне странна казалась привязанность к ним Николиньки. И перемену своего взгляда я объяснял тем, что в Кавказской службе и во многих других тесных кружках человек учится — не выбирать людей, а в дурных даже людях видеть хорошее.

Казачка сказала мне, что, говорят, Турцию распустили. — В Отрочестве я решил сделать следующия поправки. 1) Укоротить главу Поездка на долгих. 2) Грозу — упростить выражения и исключить повторения. 3) Машу сделать приличней. 4) Соединить Единицу с Дробью. 5) Ключик — прибавить то, что найдено в портфеле. 6) Мечты о матери изменить. 7) Приискать заглавие «Перем[елется], мука будет». 8) Дубков и Нехл[юдовъ] — переменить начало и добавить описание нас самих и нашего положения во время беседы.

1) Нерешителен во время молебна и при проща[нiи]. 2) Тщеславен — дал бабе 1. 3) Беспорядочен сейчас. —

Издержал 12—85, рубль прочел. — Остаток 107—70. Долгу 240. —

Происш [ествия] и Зан [ятия]. Мысль о правилах, мысль о причинах снисходит [ельности] в Кавка [зской] жизни — к Кавк [азскому] разск [азу]. Выражение казачки — к Кавк [азскому] разск [азу]. Предпол [оженныя] исправления в Отр [очестве]. Отступ [ления]. Счеты.

15 Января. 16. 17. 18. Не помню по дням. Тяготился одиночеством, праздностью и отсутствием женщин. Приехал Сережа. Много говорили легко и хорошо. Сестра Б[улгакова] милая женщина, но я не сой[дусь] с ней. У Сухотина пахнет моей одной истинной л[юбовью]. В[алерьянъ?] гадок решительно. —

— Москва]. Вчера немно[го] поправил вечером. — Встал в 7-м. Болтали хорошо, читал, обедал. Поехал с тем, чтобы встретиться в Вышн[ем] Вол[очке], но разъехался. Самарин рассказывал про обед. Глупо. Скучно ехал. Дома Сережа. Просто неприятно с ним. Как мне с Тург[еневым]. Наелся пир[ога?]. Тет[инька] рассердила меня, упрекнув в ист[ории] Талызина. Я глупо сделал, точно.

Рано, колол дрова. Пришел молоканин из Богородск[ого]. Читал наверху, пришел Теличеев с др[угим] г[осподи]ном просить ходатайства за высылаемую гувернантку. Скверно себя вел с ними. Без любви к ним и с нетерпением и болтовней. До этого еще прочел в Р[усской] М[ысли] в статье Ш[елгунова] о себе и позорно печалился. Да, да, да, необходимо бросить всякие затеи писать и что-то для себя делать, а блюсти одно: готовность к оскорблению и унижению — смирение и заботу одну о возможности добра другим. — Да, помоги, Отец! Ничего не делал, пошел ходить к Сытину. Встретил Щепкина и Дунаева. С Щепкиным говорил лишнее, с Д[унаевым] помнил всё время себя. Письмо от Поши — хорошее. Дочел Kennan’a. Пришел Ал[ександра] Петр[овича] брат — артиллерист-полковн[ик]. Давно не видал таких. Владимир с мечами дает права, говорит он с важностью. И еще: кантик генер [ала] и флигель-адъют [анта]. Он уверен, что это так же постоянно, как и закон астрономии. Письма от спутника на конке — ругает меня, и от Грота — тоже. И еще Гайдебуров прислал ругательство на статью о любви. Это очень хорошо для практики, но я не вполне воспользовался. Объелся, ночь почти не спал.

Дурно спал. Вчера переписывал комедию, а нынче взялся опять исправлять. Она плоха. Работу перервал Буткевич, приехавший из деревни. Говорил с ним. Он рассказывал, что многие ненавидят Кр[ейцерову] С[онату], говоря, что это описание полового маньяка. Меня это в первую минуту огорчило, но потом приятно, что во всяком случае это разворочало то, что нужно. Разумеется, можно бы лучше; но как умел. От Черткова телеграмма. Всё угрожает живот, но держусь, воздерживаясь от пищи.

Уныло, гадко. Всё отталкивает меня в той жизни, к[отор]ой живут вокруг меня. То освобождаюсь от тоски и страданья, то опять впадаю. Ни на чем так не видно, как я далек от того, чем хочу быть. Если бы жизнь моя была точно — вся в служении Богу, ничто бы не могло нарушить ее. Всё пишу об искусст[ве], плохо. Был духобор.

Нынче 18. Здоровье немного лучше. Сейчас вечер. Написал письма: 1) Черткову, 2) Дубровину, 3) Дубровскому, Тверь, 4) Тула И. И. X., 5) Накашидзе, 6) Ив[ану] Мих[айловичу]. Нынче уяснил план Х[аджи]-М[урата] больше, чем когда-либо.

Здоровье хорошо. Вчера гуляя думал о смерти, чувствовал её приближение с радостным, да, радостным спокойствием. Благодарю Бога. Еще думал вчера:

1) Время для нас только по неспособности нашей обнять все — наша отделенность (тоже и пространство). Но какже объяснить происхождение животных, людей от родителей? — Что такое вне времени мой сын? Какое его отношение ко мне? Такое же, какое мое отношение к моему отцу, моей матери, моей жене — более близкое, чем к другим существам. Козявка, жившая 1000 лет тому назад в Австралии, — самое далекое от меня существо; собака, жившая тогда же в Австралии, ближе; козявка, теперь живущая в Австр[алiи], ближе; собака, лошадь в России, чем современнее, тем еще ближе; человек в Австр[алiи] еще ближе, в России еще ближе, в Ясн[ой] Пол[янѣ] еще ближе, мой сын теперь еще ближе. — Какже может представляться мир существу, для к[отораго] нет времени и пространства? А также как мне представляется мое «я», совокупляющее в себе все мое прошедшее в этом мире. Je m’entends.

Вчера немного добавил к Шексп[иру] и просмотрел Купон и Камень. На душе хорошо.

Все нездоровится. Занимаюсь понемногу Кругом Чтения.

Думал нынче о том, что мне, старику, делать? Сил мало, они слабеют заметно. Я несколько раз в жизни считал себя близким к смерти. И — как глупо — забывал, старался забывать это — забывать что? То, что я умру, и что во всяком случае — 5, 10, 20, 30 лет, смерть всетаки очень близка. Теперь я уже по годам своим естественно считаю за себя близким к смерти, и забывать это уже не к чему, да и нельзя. Что же мне, старому, бессильному, делать? спрашивал я себя. И казалось, что нечего, ни на что сил нет. И нынче так ясно понял ясный и радостный ответ. Что делать? Уже показано, что умирать. В этом теперь, в этом и всегда оно было, мое дело. И надо сделать это дело как можно лучше: умирать и умереть хорошо. Дело перед тобой, прекрасное и неизбежное, а ты ищешь дела. Это мне было очень радостно. Начинаю привыкать смотреть на смерть, на умиранье не как на конец дела, а как на самое дело.

Читал вчера и нынче Максимова Сибирь и Каторга. Чудные сюжеты: 1) подносчика в кабаке, наказан[наго] кнутом, чтоб скрыть стыд купеч[еской] дочки; 2) чудный сюжет: Странник.

Все время, т. е. с 10-го, был в тяжелом (физически) настроении, но на душе очень хорошо. Все не теряю настроения жизни только для Бога, для преумножения данного (таланта). Письма от дочерей и письма от Шеерм[ана] и Токи-Томи очень приятные. Был[и] Сер[ежа] и Андр[юша], и слава Богу. Много есть что записать и, кажется, стоющее того. Все исправляю «За что». Медленно, но становится сноснее. Записать:

1) Когда сердишься на кого нибудь, то обыкновенно ищешь оправдание своему сердцу, приписывая или замечая все только дурное в нем. И этим усиливаешь свое недоброжелательство и связанное с ним страдание. А надо совсем напротив: чем больше сердишься, тем внимательнее искать все хорошее в нем, все, что оправдывает его, и тогда нетолько ослабишь свое сердце и связанное с ним страдание, а напротив, почувствуешь доброжелательство и радость.

2) То, что мы называем жизнью, есть постепенное обнаружение для нас, посредством времени, скрытой от нас цельности своей личности и доступной нам жизни мира. — Посредством времени открывается нам все наше существо и вся связанная с нами жизнь мира. (Ну, как бы сказать?) Без времени я в молодости, положим, до 16 лет, был бы только кусочек самого себя, теперь я уже почти весь я, а когда буду умирать, буду весь я: сознаю себя всего. И мир, как я знал его (скажем) до 48 года, был нечто совсем другое, чем то, что я теперь разумею под жизнью мира. Конечно, и я, когда умру, все таки буду сознавать только кусочек всего себя, и также и с тем, что я познаю из жизни мира. Когда понял это, понял, что в этом все большем и большем просветлении и расширении как отдельного сознания, так и сознания мира состоит жизнь и твоя и жизнь мира и что к этому она идет помимо твоей воли, то понятно, что самое лучшее, что я могу делать, это то, чтобы самому стремиться к этому просветлению, расширению, что самое лучшее, спокойное, радостное это то, чтобы самому содействовать тому, что делается помимо тебя: грести, плывя по течению.

3) Зачем это делается? невольно спрашиваешь себя. Какая цель этого просветления сознания личного и сознания мира? Вопрос этот человеческий, т. е. свойствен существам, живущим во времени (причина и следствие ведь возможны только во времени). Для людей что-то совершается, и естественен вопрос: что будет из совершения. Для Бога же все совершилось или не начало совершаться, а все есть. Движение во времени и вытекающие из него вопросы: зачем, почему, свойственны только слабости человеческой.

4) Урусов особенно любил слова: не любящий не имеет жизни вечной, пребывающей в нем. И еще сильнее слова: «пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем». Нынче особенно сильно и ново понял значение этих слов в связи с тем обычным, свойственным большинству людей, представлением о любви, состоящей в том, чтобы делать приятное людям и получать от них за это любовь. Любовь, пребывающая в нас, или наше пребывание в любви означает не наши поступки, а наше душевное состояние, из кот[ораго] могут вытекать поступки, приятные другим и вызывающие их любовь, и наоборот. В каждом столкновении с миром, когда, поступая по божьи, [человѣкъ] вызываеть огорчение, недоброжелательство людей, можно поступить по мирски: уступить людям, не сделать по божьи и тем избавиться от причинения огорчения и недоброжелательства и вместе с тем невольно упрекать и не любить тех людей, к[оторые] были причиной отступления от требований совести и Бога; и поступить по божьи: исполнить то, что требует совесть и Бог, какие бы это не вызвало огорчения и недоброжелательство, но самому пребывать в любви к этим людям, понимать, оправдывать и любить их. Вообще за правило надо поставить себе то, чтобы пребывать в любви к людям, главное — в мыслях и чувствах своих, когда ты один, для того, чтобы чувство это утвердилось и не исчезло при общении с ними. Это можно. И очень легко и радостно и плодотворно. Я немного уже испытал это. До сих же пор я поступал обратно, и выходило то, что я не исполнял то, что требовала совесть, и воспитывал в себе недобрые чувства к людям и, странное дело, своими уступками в них же вызывал не добрые чувства. Это я испытал в передаче именья.

5) Трудно победить дурное расположение духа и недоброжелательство к человеку, но можно. И если хоть раз удастся, то испытаешь такую радость, что захочется испытать ее и другой раз.

6) Весь я, каким я сознаю себя теперь, есмь произведение моих воспоминаний, начавшихся со временем. Но я был и прежде, чем стал жить во времени, но я не помню той жизни, т[акъ] к[акъ] память только во времени.

7) Страх смерти есть преимущественно страх перед необходимостью покинуть привычное существование, — как страх переезда в иные условия жизни. У детей меньше эта привычка, от этого дети меньше боятся смерти, чем взрослые и старики, и легко умирают.

8) Очутился в жизни. Не знаю, откуда? Зачем? Куда пойду? Что будет? Узнать я этого ничего не могу. А что мне делать? мне явственно сказано, и мало того, меня всякий раз, как я начинаю делать не то, что должно, меня что-то хлопает по носу. Что же мне иного делать, как только то, чтобы исполнять то, что велено.

9) Мы не помним прежней жизни п[отому], [что] воспоминание есть свойство только этой жизни.

10) Смерть есть разрушение тех органов восприятия (пяти чувств или того, что поддержив[аетъ] их) впечатлений, кот[орые] производят представление времени. —

Если органы эти не разрушаются насильственно, они разрушаются постепенно, изнашиваются старостью. Эти чувства составляют главное условие ограничения, отделения. Как скоро при смерти они разрушаются, уничтожается и ограничение, отделенность.

11) Необходимое условие хорошей, разумной жизни есть понимание этой жизни, как неперестающего движения к прекращению её (этой жизни) и изменению её. Надо остерегаться привыкать к этой жизни, как привыкать к экипажу, в к[оторомъ] едешь до места.

12) Одним в плоде нужно только зерно, а оболочка мешает, другим мешает зерно, а нужна оболочка — яблоко, томат.......

13) В глубокой старости обыкновенно думают и другие и часто сами старики, что они только доживают век. Напротив, в глубокой старости идет самая драгоценная, нужная жизнь и для себя и для других. Ценность жизни обратно пропорциональна в квадратах расстояния от смерти. Хорошо бы было, если бы это понимали и сами старики и окружающие их.

14) Видел во сне, что мне говорит кто-то: «Помни, что ты едешь, а не стоишь. В этом все».

15) Только тогда легко умирать и радостно, когда устанешь от своей отделенности от мира, когда почувствуешь весь ужас отделенности и радость соединения, если не со Всем, то хотя бы выход из тюрьмы здешней отделенности, где никто не понимает, не знает, не хочет понимать и знать тебя (хотел сказать: ни тебя ни Бога), когда только изредка общаешься, как перелетающими электрическими искрами любви. Так хочется сказать: довольно этой клетки. Дай другого, более нужного мне общения. И знаю, что смерть даст мне его.

16) Хочешь, думаешь действиями, словами влиять на людей, послужить Богу для осуществления Его царства, а когда вдумаешься в свое положение, то видишь, что все лучшее служение — это себя сделать лучшим. А уже Он мною сделает, что Ему нужно и как Ему нужно.

Исправить подчеркнутое надо так: Смерть благо только тогда, когда исполняешь волю Пославшего (воля же Его в освобождении себя от личной жизни).

День пропустил. Оч[ень] б[ыл] физически слаб вчера целый день и ни вчера, ни нынче ничего не писал. Нынче написал только маленькую прибавку к статье о Ст-не, прибавку о царе, с тайной целью вызвать против себя гонения. И цель не совсем хороша, а уже совсем нехорошо нелюбовное отношение к нему. Надо будет исправить. А поправил немного статью и улучшил, Слава Богу — славу людскую, кажется, победил.

Вчера ночью оч[ень] нездоровилось, но испытал оч[ень] приятное чувство ожидания смерти без желания ее, но и без малейшего противления, а отношение к ней, как ко всякому естественному и разумному поступку или событию. Кажется мне, что во всяком случае она — смерть — скоро — т. е. неделями, много месяцами должна наступить. Нынче всё утро делал пасьянс, но не принимался за работу, чувствуя свою слабость. А темы оч[ень] уж хороши, не хочется их портить. Пришла в голову новая тема. Это — отношение к газете, к тому, что написано в газете, человека свободного, т. е. истинно религиозного. Показать всю степень извращения, рабства, слабости людей — отсутствия человеческого достоинства. Оч[ень] хоро[шо] думалось. Не знаю, как удастся написать. Мож[ет] быть, завтра. Теперь вечер. Жду Ч[ерткова], ничего не буду затевать.

Вчера не писал. Целый день был вял — хуже, был грустен, почти зол. Как вспомнишь о чем-нибудь, так кажется, ч[то] это мне неприятно, и неприятно не то, о чем думал, а то, как думаю, чем окраше[на] мысль. Поправлял «Слово», и всё не хорошо. Вечером был Булыгин, рассказывал поразительное о смерти жены. — Нынче с утра не думается, не работается. И хорошо. Чего же еще?

1) Сейчас думал очень для меня важное: Всё хочется — не знаю, по старой ли привычке или по свойству души человеческой — хочется молиться, обращаться к Кому-то, к Богу. Я последнее время, стараясь ясно определить себе Бога, как и должно было быть, пришел к признанию невозможности отношения к Нему, к отрицанию Его для разума, но потребность жива. Бог, Ты, Ты — всё, чего я смутное проявление в теле, в отделенном от Всего теле, Ты — Весь, во всем совершенстве, помоги мне. Говорю это — и мне хорошо на душе. Не знаю, кто Тот, Кого я прошу о помощи, но мало того, что знаю, ч[то] Он есть, но знаю и то, что чем больше, искреннее, горячее прошу Его о помощи, тем больше чувствую эту помощь. Да. Помоги мне освобождаться от тела, соединяться с Тобо[й] — и чувствую, что Ты уже помогаешь, и — хотел бы сказать, ч[то] люблю Тебя, но «люблю» не то слово. Чувство мое к Тебе и не так горячо, как любовь, и не так узко, телесно. Это не любовь. В любви есть желание блага, а в этом только желание соединения. — (Чепуха.)

2) Я всё придумывал молитву краткую и молюсь составленной длинной молитвой. Это нехорошо. Молитва не может быть одна и та же на все дни, на все часы. Нынче мне нужно: «помоги». А иногда нужно: «благодарю». Иногда нужно только созерцание, и иногда память о Нем и о Себе.

Не знал и не знаю ни одной женщины духовно выше М[арьи] А[лександровны]. Она так высока, что уже не ценишь ее. Кажется, так и должно быть и не может быть иначе.

Еще мрачнее. Обидел тульскую попрошайку. Кроме писем написал кое как дней 8 или 9 и переговорил с Булг[аковымъ]. Хорошо только одно: ч[тò] я сам себе гадок и противен, и знаю, что того и стóю. Теперь 5-й час. Вечером ничего особенного.