3 января

Предположено было писать утром Р [оман] Р [усскаго] П [омещика], что и исполнил, хотя мало. — Вечером З [аписки] Ф [ейерверкера], что и исполнил, хотя принялся поздно, потому что после обеда валялся и перечитывал письма Татьяны Александровны. Спросить денег, чего не сделал утром по нерешительности, а вечером потому что разговор был слишком серьезной. Ложный стыд.

Погода была дурная, поэтому не ходил на охоту. Изменил 1) правилу избегать пьяниц, 2) вставать рано, 3) не думать о будущем, 4) не гадать, 5) порядка, 6) не приниматься за несколько дел, 7, действовать решительно.

После Бородина Священники по одному убеждению долга сами принимали на себя обязанность хоронить тела, лежавшия без погребения до отступления Наполеона и распространявшими заразу. Такие и военные подвиги оставались не только без награды, но и неизвестными, так [какъ] совершавшие их избегали говорить о них, боясь наказания за противозаконные поступки, в которые они их вовлекали. — Например, Священник, дравшийся с Французами, не думал о награде, а только боялся наказания.

Не назначать себе правила, не испытав его.

Добрая любящая женщина старого века, не понимая немного насмешливого взгляда молодежи на чувства, боится потерять их любовь и оскорбляется их холодностью. —

Отдавать приказания без сердца, отчетливо, и заставлять повторять их.

Происшествия и занятия. 6 отступлений. Сведение к Ист [ории]. Правило общее. Правило деревенское. Замечание к Р [о ману] Р [усскаго] П [омещика].

10 к. Ваське. В долг взято у Агабалова 40 к., пара носков 2 пары 23, пыжовник 25 к., почтовой бумаги 14 коп., хины 50 к. итого деньгами 10. Остаток 0, в долг 1,52. Итого долгу 28 р. 57 к. —

Очень поздно встал, прочел прелестную статью о Пушкине и поехал к Блуд[овой] и Ш[евичъ?], первую не застал, вторая почти отказала участие в театре. Гимнастика. Обедал у Боткина. От него к Толстому. Он милая, детски мелко-поэтическая натура. От него в 10 -м часу к Краевскому и в 12 -м в маскарад. Сначала очень скучно, потом за ужином с Стал[ыпинымъ] и Стах[овичемъ] подошла ко мне, мил[ый] рот. Долго я его просил; он поехал со мной, насилу согласился, и дома у меня снял маску. Две капли воды Аводылександринъ?] Д[ьякова?], только старше и грубее черты. Я отвез ее домой и целую ночь и другой день чувствовал в себе бывшее счастье. —

Только нынче стала немного отпускать зубная боль. Она говорит о ревности: Уважать надо — уверенность, что это фразы, а всё боишься и боишься. Эпический род мне становится один естественен. Присутствие П[оливанова] неприятно мне: надо его перенести наилучше. Мы одиноки в Москве, надо сделать авансы; а вдруг будет горе и хуже, а теперь так хорошо. Она целовала меня, пока я писал. Я чувствовал, что было не шутя, оглянулся — она плачет. Тат[ьяна] надоедает. Меня удивляет, как мне никого не нужно, и одиночество поражает меня, но не стесняет; а ей всё кажется, что даром проходит время.

Лучше спал, читал Adv[ance] Th[ought], шевелятся мысли. Ходил к Полушину, Фету, Покровск[ому] и за дровами. Везде любовно, радостно. Дома после обеда начали читать Леск[ова], пришла евр[ейка] о театре. Креститься ей, чтоб поступить на сцену? Потом добродушный Гольцев, Богоявленский и Миша Олс[уфьев]. Со всеми радостно любовно. Гольцев подтвердил мое предположение о государстве. Ложусь скоро.

1-го целый день поправлял комедию не дурно. В этот же день приехали тульские и танцовали. 2-го. Целый день б[ыл] не свой, п[отому] ч[то] не спал накануне. Пришел Пастухов с евреем Пропин[ым], кажется. А вечером Раевский с сыном. Дети пели и играли. Читал превосходно написанную книгу Минского с ужасным плохим концом. Прочел: Мать хвастунья. Оскорблены мы так, что желаем отомстить только тем, кого любим. А как только желание зла им — (месть) — начинает сбываться, нам жалко их. —

Пророк, настоящий пророк, или, еще лучше, поэт ποητα (делающий), это человек, кот[орый] вперед думает и понимает, что люди и сам он будет чувствовать. Я сам для себя такой пророк. Я всегда думаю то, что еще не чувствую, н[а]п[ример], несправедливость жизни богатых, потребность труда и т. п., и потом очень скоро начинаю чувствовать это самое. —

Читал: Эмерсону сказали, что мир скоро кончится. Он отвечал: Well, I think I can get along without it. Очень важно.

Думал: Вера? Вера необходима, как и твердят обыкновенно, но не вера в троицу, сотворение мира, воскресение и т. п. Одно, во что неизбежно нужно верить, одно, где при устройстве человека рассчитано на веру, это то, зачем всё это делается? что выходит из деятельности человека? Нужно верить, что это нужно. Нам показано ясно, что делать, но не показано, что из этого выйдет. — И есть прелесть в этом доверии. Заставляют меня что-то делать, не говорят, зачем, но меня любят, и я люблю и делаю. Вера тут сливается с любовью, вытекает из нее и производит ее. Вот надежда — sauf mon respect к Павлу — тут не только не при чем, но даже вносит что-то грубое, противное и вере и любви понятие. Вера тут доверие не к тому, что мне говорят, а к тому, кто мне говорит. — И в самом деле, что если бы не было потребности веры, а всё бы было ясно известно и определено (как это и стараются определить церковники и догматики), то разрушается всё прекрасное в отношении к Богу. Не может быть ни любви, ни веры ему. Если ясно (как и уверяют церковники), зачем Бог всё это сделал и сотворил, и погубил, и простил, и искупил, и указал средства искупления, то какая же тут вера? Никакой. А чистый расчет. И какая же любовь? За что? И к кому? Тот Бог, к[оторый] выходит из этих рассказов, зачем и как он всё это сделал, не вызывает любви.

Вера нужна п[отому], ч[то] она открывает простор деятельности. Если бы всё б[ыло] известно и не нужно бы б[ыло] верить, то незачем бы действовать. А вера это условие самобытной божеской деятельности. — Неясно, но возвращусь к этому, уж в другой тетради.

Нынче елка детям. Я ушел и всё после обеда сидел внизу. Утром поправлял «О жизни». И нача[л] б[ыло] Коневскую повесть. Теперь 9-ый час, сейчас иду наверх. —

Встал рано, пришла ясная мысль о послесловии, но не написалось. Пошел в школу — нету. У кабака побеседовал. Теперь 11 ч[асов], хочу писать, но слаб, спать хочется.

Заснул, на часок. Писал послесловие. Мысли верные, но нет энергии писать. Хохотал с доброд[ушной] Мар[ьей] Мих[айловной] и рассказывал ей историю жития и музыкальной учительницы. — Хорошо бы написать. — Купеческая дочь больная — соблазнител[ьна?] своей болезнью — и преступлением — убивает. — Духовник Ел. Серг. грубый мужик. От нас все к тебе ездят. Она всё собиралась. А она, как ты святой был, была святее тебя. Всё не то делаю.

Ходил в Царево. Пьяны[й] роет[?], бабы пьяные надо мн[ой] смеялись и кнутом ударили.

Вечером смотрел Ниву и объел[ся], до 3-х часов не спал, болел живот.

Дурно спал. Почти не выходил. Два дня писал. Подвигаюсь, но не выбрался еще из церкви. Или не думаю, или забываю, чтó дума[л]. Был Давыд[ов].

Поехали, как предполагалось, 1-го. — Я до последнего часа работал над Х[озяином] и р[аботником]. Стало порядочно по худож[ественности], но по содержанию еще слабо. История с фотогр[афией] очень грустная. Все они оскорблены. Я написал письмо Ч[ерткову]. Мне и перед этим нездоровилось, и поехал я нездоровый и слабый. Приехали прекрасно. На другой день и нынче ничего не делал — читал, гулял, спал. Вчера был оживленный спор о православии. Вся неясность понимания происходит от того, что люди не признают того, что жизнь есть участие в совершенствовании себя и жизни. Быть лучше и улучшить жизнь. Ничего не записал за эти дни. Теперь 9-й час вечера — сонливость.

Здоровье не совсем хорошо: желчь — печень. Ездил верхом, оттепель. Здесь Сережа и тет[я] Таня. Очень хорошо думается. Понемногу подвигаюсь в «Фальш[ивомъ] Куп[онѣ]». Но очень уж беспорядочно. Занят тоже исправлением «Мыслей». Думал:

1) Боюсь ли я смерти? Нет. Но при приближении её или мысли о ней не могу не испытывать волнения в роде того, что должен бы испытывать путешественник, подъезжающий к тому месту, где его поезд с огромной высоты падает в море, или поднимается на огромную высоту вверх на балоне. Путешественник знает, что с ним ничего не случится, что с ним будет то, что б[ыло] с милионами существ, что он только переменит способ путешествия, но он не может не испытывать волнения, подъезжая к месту. Такое же и мое чувство к смерти.

2) Я сначала думал, что возможно установление доброй жизни между людьми при удержании тех технических приспособлений и тех форм жизни, в к[оторыхъ] теперь живет человечество, но теперь я убедился, что это невозможно, что добрая жизнь и теперешния технич[ескiя] усовершенствования и формы жизни несовместимы. Без рабов нетолько не будет наших театров, кондитерских, экипажей, вообще предметов роскоши, но едва ли будут все желѣзн[ыя] дороги, телеграфы. A кроме того, теперь люди поколениями так привыкли к искусственной жизни, что все городские жители не годятся уже для справедливой жизни, не понимают, не хотят её. Помню, как Юша Оболенский, попав в деревню во время мятели, говорил, что жизнь в деревне, где заносить снегом так, что надо отгребаться, невозможна. Теперь есть люди, и это те, к[оторые] считаются самыми образованными, к[оторые] удивляются не тому, как могли люди устроиться так, что для них нет ни мятел[ей], ни темноты, ни жара, ни холода, ни пыли, ни расстояния, как живут городские люди, а удивляются тому, как это люди, живя среди природы, борятся с ней.

3) Движение есть иллюзия, необходимо вытекающая из нашей отделенности. Признать смысл жизни в нашем отдельном совершенствовании (расширении пределов) нельзя, п[отому] ч[то] всякое совершенствование, всякое расширение есть ничто среди бесконечного пространства и времени; признать смысл жизни, как я делал это прежде, в прогрессе — единении существ, опять нельзя, п[отому] ч[то] опять всякое единение в виду бесконечности пространства и времени есть ничто. Так что жизнь наша есть движение только для нас, но в действительности жизнь неподвижна.

Для чего-то я есмь отделенное от всего другого духовное существо, которому кажется, что оно движется среди движущихся существ, между рождением и смертью. Существу этому несомненно твердо, хорошо только в той мере, в кот[орой] оно сознает свою духовность. Сознание же этой духовности кажется ему расширением его пределов. И потому я признаю это сознание своей духовности или расширение пределов своим законом, или волей Того, кто поставил это духовное существо, составляющее мою жизнь, в условия отделенности. Отделенность духовного существа и кажущееся расширение своих пределов не имеет для меня никакого смысла, но смысл этот, недоступный для меня, должен быть и есть. — В этом-то, в том, что жизнь моя имеет непонятный для меня, но глубокий смысл, в этом истинная и необходимая людям вера. Я верю, что есть Тот, для Кого моя жизнь имеет смысл, и есть смысл в моей жизни.

Дня два нездоровится, но душевное состояние спокойно и твердо. Всё чаще и чаще думаю о рассказе, но сейчас утро, сижу за столом, примериваюсь и чувствую, что буду выдумывать. А как нужно, нужно написать, и, слава Богу, нужно, признаю нужным не для себя. За это время поправлял конец о Ст-не. Кажется, порядочно.

Да, здоровье нехорошо, а душевное состояние как будто определилось с новым годом. Записать:

1) В старости это уже совсем можно и даже должно, но возможно и в молодости, а именно то, ч[тобы] быть в состоянии не только приговоренного к смертной казни, но в состоянии везомого на место казни. Как хорошо: «Я есмь — смерти нет. Смерть придет — меня не будет». Мало того, чтобы быть готовым не удивляться тому, ч[то] есть смерть, ничего не загадывать; хорошо, главное, то, ч[то] вся жизнь становится торжественна, серьезна. Да, жизнь — серьезное дело.

2) Легко сказать: жить перед Богом, только перед Богом. (Мне портит мой дневник, мое отношение к нему то, ч[то] его читают. Попрошу не читать его.) А как это трудно и как хорошо. Я немножко начинаю понимать эту возможность, даже изредка жить так. Как это радостно! Удивительно, сколько совершенно новых узнаешь на старости радостей. Для того же, чтобы жить перед Богом, нужно 3) необходимо обращение к Нему, общение с Ним, как с личностью, хотя знаешь, что Он не личность. Это же обращение к Нему нужно приговоренному к смерти, нужно мне и всем нам.

Жить перед Богом значит целью всякого поступка своего ставить исполнение Его воли, а исполнение это в одном — в любви, в том, в чем я вижу Его.

4) Признание Бога любовью тем и хорошо и благотворно, что, признавая Его любовью, общение с Ним, к[отор]ого не можешь не желать, только одно: любовь к людям. Преимущество этого общения с Богом перед всяким другим общением в том, что при этом общении чувствуешь, что Он есть и отвечает тебе в твоей душе, отвечает тем, что чем больше, полнее отдаешься ты любви к людям, тем больше он спокойствием, радостью наполняет твое сердце. —

Кажется, всё записал. Получил письмо от Копыла и не умею, как поступить. Самое трудное общение — это общение с вполне сумасшедшим, менее трудное — с невполне сумасшедшим. Не надо, нельзя освобождать себя от любовного общения признанием сумасшествия. Напротив. Тут и узнаешь могущественность «меча любви». Не люблю метафор, но эта мне очень нравится. Именно меч, всё разрубающий. Нет такого тяжелого, запутанного, затруднительного положения, к[отор]ое не разрешалось бы проявлением любви без всяких соображений о прошедшем и будущем, а любви сейчас, в настоящем. Сейчас испытаю на деле Копыла.

Здоров. Интересн[ыя], хорошия письма. Поправлял Народн[ую] бедноту и Сон. Письма. Ездил с Олс[уфьевымъ] верхом. Он православный из приличия, и потому с горячност[ью] защищает. Да, если религия не на 1 -м месте, она на последнем. Отстаивают горячо только неподвижную, т. е. религию доверия.

Вечер ничего особенного. Скучно.