4 января

2) 3) 4) Пил в Червленной, дошел до Грозной, и нынче брат страшно напился в Грозной. Весел и здоров. —

Предположено было утром писать Р[оманъ] Р[усскаго] П[омѣщика], вечером 3 [аписки] Ф[ейерверкера], пойдти на охоту, ежели хороша погода, и спросить денег. — Все утро писал Р[оманъ] Р[усскаго] П[омѣщика], но так мало и неудовлетворительно, что продолжал с сумерок до ужина, но только сделал вымарки. После же обеда читал Инвалиды. Разговор с Во[е]йковымъ не дается мне. Погода была дурная, поэтому не выходил со двора. Денег не спросил. Вечером мешал немного Чекатовский. После обеда приходила старуха просить 2 р. денег, и я с удовольствием обещался помочь ей.

Кронштадт лежит на острове в середине Финского залива. Корабли проходят к Петербургу только через пролив между им и Ораньенбаумом. Единственный этот проход укреплен батареями, на которых находятся 36 3 -пудовых бомбовых пушек.

Избегать противоречия вообще и тем более с людьми, которых любишь.

Все правила можно разделить на нравственные постоянные и нравственные случайные, и на практическия постоянные и практиче[скiя] случайные. И все на положительные и отрицательные.

Отступления 1) встал поздно, 2) поленился после чтения Инвалидов, 3) мечтал, 4) солгал, разсказывая о будто написанной мною диссертации на наказ Екатерины, и 5) тщеславился, 6) Был нерешителен, не спросив денег. —

Решил уничтожить доверенность Андрея, когда будут деньги.

Происшествия и занятия. Кронштат. Замеч [ания] к Р [усской] И [стории]. Правило об [щее]. Замеч [ания] к Об [щим] правилам. 6 отступлений. На память.

Встал во 2 -м часу. Статья о Пушкине — чудо. Я только теперь понял Пушкина. Гимнастика. Обедал у Боткина с одним Панаевым, он читал мне Пушкина, я пошел в комнату Б[откина] и там написал письмо Тург[еневу], потом сел на диван и зарыдал беспричинными, но блаженными, поэтическими слезами. Я решительно счастливь все это время. Упиваюсь быстротой морального движенья вперед и вперед. Вечером был у Друж[инина], у Писемского и, против чаяния, провел вечер приятно, его жена славная женщина, должно быть.

Поздно встал, читал Advance Thought и думал. Кажется, уяснил себе, что должен я написать «пришествие царствия» и, если потянет, то могу писать начатое и другое. Привез воды и поколол дров. Гулял. Обед, М[иша] О[лсуфьев]. Купцы, фабр[икант] Каверин, дикий православн[ый] и Фед[ор] Фед[орович], освободившийся. Потом Маш[енька] сестра, Л[еонид] Обол[енский], М[аша] Колок[ольцова], читали Лескова. Много лишнего, т[ак] ч[то] не от всей души.

Если буду жив. [4 января.] Жив. Дурно очень спал. Гулял. Грустил о своей дурной жизни, и, странное дело, всё придумывал подробности к комедии — недурные. Дома застал Иогеля и г-жу Родзевич о сотрудничестве в газету Гатцука. Помешали. Ничего не делал. Пристал к Орлову с насмешками о сапогах. Дурно. Но потом очень хорошо. После обеда проводил наших и ночью послал их гулять и ходил им навстречу. Странно, мне жутко б[ыло] идти одному от волков. Встретил их. Им б[ыло] очень приятно. Рассказал про зеленую палочку и муравейные братья. Теперь 12.

Проснулся позднее. Много хорошего думалось к послесловию. Записал в книжечке. Пил кофе, лег и думал много хорошего, но забыл.

[4 Февраля. Я. П.] Тело это леса, при к[оторых] строится жизнь. Тело это пища духа. Матерьялисты, т. е. несчастные сумашедшие, говорят, что вся жизнь в теле. Без тела, — скажут они, — нет жизни. Это всё равно, что говорить, что вся жизнь в пище, а не в теле, п[отому] ч[то] без пищи нет тела. Тело не живет само по себе, так же как пища не живет сама по себе. А только когда есть тело, тогда пища дает ему жизнь, и точно так же только когда есть дух, тело дает ему жизнь. — Пища войдет в тело, а потом выйдет и даст телу жизнь. Так же тело войдет в дух, а потом выйдет и даст ему жизнь. — Не выходит, а казалось ясно и радостно...

Поехали домой. Прекрасно доехали. Люблю детей; но я одинок уже. —

Нынче уже 4-е. Мне немного лучше. Хочется работать. Вчера Стасов и Р[имский-Корсаков], кофе, глупый разговор об иск[усстве]. Когда я буду исполнять то, что много баить — не подобаить. Получил вольно печатанную брошюру. Записать нужно только одно: то, что жизнь всякая бессмысленна, исключая той, к[оторая] имеет целью служение Богу, служение совершению недоступного нам дела Божия. Это еще напишу. Теперь сплю. Приехала милая Маша, потом Таня с Сашей. —

1) Бывают минуты, что не могу радоваться, или хотя равнодушно смотреть, на приближение смерти. А бывает в хорошия минуты, что так просто, хорошо.

Для того, чтобы понятно было мое понимание жизни, нужно стать на точку зрения Декарта о том, что человек несомненно знает только то, что он есть мыслящее, духовное существо, и ясно понять, что самое строго-научное определение мира есть то, что мир есть мое представление. (Кант, Шопенгауэр, Шпир). Но чтò же такое это духовное существо, которое я называю собою, и чтò есть причина моего представления о существовании мира? На эти вопросы, определяя жизнь, я отвечаю так: жизнь есть сознание духовного, отделенного от Всего остального, существа, находящагося в непрестанном общении со Всем. Пределы отделенности от Всего этого существа представляются мне телом (материей) моим и телами других существ, составляющими Все. Непрестанное же общение этого отделенного духовного существа со Всем представляется мне не иначе, как во времени. Пределы моего духовного существа, проявляющиеся в пространстве, я не могу познавать иначе, как телом своим и других существ. Общение же этого существа с другими я не могу познавать иначе, как движением.

Не было бы отделенности моего духовного существа от Всего, не было бы моего тела, ни тел других существ.

И точно также не было бы моего отдельного существа, не было бы движения и всех других существ. Так что жизнь есть сознание отделенности моего ограниченного пределами духовного существа от какого-то другого, безграничного духовного существа, составляющего Все и Начало всего.

Все эти дни все поправлял и переделывал: «Пр[авительство], Рев[олюцiонеры], Нар[одъ]» и все не кончил. «Нар[одъ»] плохо от того, что хотел внести неподходящее: три неправды. Надеюсь, что выйдет. И что будет полезно. Читаю Мысли Мудр[ыхъ] Л[юдей] ежедневно и с большой пользой для души. Эти последние два или три дня, не переставая, без людей, работаю над собой: не позволяю себе дурных мыслей, легкомысленных поступков, в роде гимнастики, гаданья. И хорошо. Кабы удержаться так до смерти! Записать надо:

1) О награде за добро. В мирской жизни мы ждем награды извне за то, что сделали хорошо. Такой награды нет и не может быть. Что не случится, какие желания не исполнятся, они сейчас же теряют свою прелесть, свое значение; награда же — настоящая, несомненная, не уменьшающаяся и растущая. И такая награда есть одна: это добрый поступок, если он сделан только для Бога, как н[а]п[римѣръ], если в душе своей победишь недоброе чувство — простишь. Делаешь для Бога — и награда от Бога, от того Бога, к[оторый] в нас. И награда эта — не награда, а это — удовлетворение. Это тоже, чтобы утолить жажду. Это не награда, а больше, тверже.

Но для того, чтобы знать эту награду, надо установить с Богом, с одним Богом отношенi[е]. Это я начинаю испытывать и стараюсь утвердиться, приучиться.

2) Да, жизнь есть рост, или раскрытие духовной сущности. Это раскрытие идет до самой смерти. В смерти оно совершается вполне для того отдельного существа, к[оторое] я сознаю собой.

3) Я всю жизнь жил для внешних целей, для себя и для людей, в особенности для людей; трудно отвыкать от этого и приучить себя жить одному с Богом и для Бога. А в этом высшее благо.

Вчера б[ыл] оч[ень] плох физически. Ничего не делал. Боролся с недобр[ыми] чувствами. Читал Арц[ыбашева]. Талантлив, но та же неблаговоспитанная литерат[урная] небрежность, в особенности в описаниях природы. Маленькие и большие таланты, от Пушкина и Гоголя, работают: «Ах, не ладно, как бы лучше». Нонешние: «Э! не стоит, и так сойдет».

У Арц[ыбашева] не только талант, но и мысли; к несчастью, зная всё неточное, легкомысленное, что думано о вопросах в жизни, они все, и он тоже, поразительные невежды во всем том, что сделано великими мыслителями прошедшего. Они часто с сознанием своей великой смелости и мудрости позволяют себе по-своему оч[ень] слабо усумниться в том, что исповедуется всеми в их кругу, и не знают того, что не только их сомнения, но всё то, ч[то] вытекает из их сомнений, давно передумано и уяснено, так ч[то] в этих вопросах уже нет подлежащей открытию Америки. Но всё-таки у Арцыб[ашева] работает — и самобытно — мысль, чего нет ни у Горьк[ого], ни у Андреева Простой талант без содержания у Куприна; у Арц[ыбашева] и талант и содержание. Но всё-таки они несравненно выше Анд[реева] и Горьк[ого], особенно Арц[ыбашев]. Рассказ Кровь — прекрасно. Хорош и Гололоб[ов]. Куприян страдает небрежностью описаний того, чего не знает авт[ор]. Ну, довольно об этом.

Приезжал вчера из Р[усского] Сл[ова] об архиерее, я продиктовал, нынче коректура. Отослал. Подписал письмо старообрядцу. Интересные письма, особенно одно о неверии в народе.

1) По ощущению того, как это неприятно терпеть, понял — смешно сказать: в 80 лет — то, что не надо говорить с другими о том, ч[то] тебя занимает, а ловить то, ч[то] их занимает, и об этом говорить, если есть что.

2) Всё яснее и яснее становится для меня то, что наша жизнь есть ничто иное, как только сознание нашей отделенности, то, ч[то] мы называем своим «я» и что есть ничто иное, как только сознание жизни всего. Для того, чтобы быть отделенным, надо, чтобы было то, от чего мы сознаем себя отделенными. А это-то то, от чего мы сознаем себя отделенными, мы не можем понимать [иначе], как бесконечным в смысле матерьяльном, и не можем понимать иначе, как нераздельным с собою в смысле духовном.

Вот это-то нераздельное со мно[й] и есть то, ч[то] мы называем Богом. Если позволить себе приписывать по установившейся привычке намерения этому Богу, то Он дает нам этой нашей отделенностью и сознанием нашей духовной неразделенности со всем, дает нам жизнь и ее благо. Смерть есть прекращение сознания отделенности. Чем оно заменяется? Уничтожается ли только это сознание? Одно несомненно, что оно, то сознание себя, не может уничтожиться, п[отому] ч[то] одно есть. Кроме него ничего не существует. (Неясно.)

Вечер. Всё думаю о том, ч[то] писал нынче утром. Да, если мы сознаем себя отделенными, то это от того, что мы были (слово: «были» неверно, п[отому] ч[то] выражает время тогда, когда дело идет о вневременном) нераздельными, или скорее: то, что мы сознаем себя отделенными, это только иллюзорное, или «временное» сознание, а в действительности мы не перестаем быть одно со всем (на религиозном языке это значит, ч[то] в нас живет Бог). Эта-то одновременная отделенность и нераздельность дает нам власть, свободу, всемогущество, дает нам жизнь и ее благо. Так что смерть есть только уничтожение иллюзорного, временного сознания отделенности. Заменится ли оно другим сознанием или нет, мы не знаем и не можем знать и не должны знать, п[отому] ч[то] знание это уничтожило бы свободу нашей жизни. (Всё неясно.)

Да еще то хотел записать, что деятельность во имя сознания нераздельности есть высшая, всегда свободная и дающая благо деятельность. Деятельность же во имя сознания отделенности исполнена всегда страданий, страхов, неудовлетворенных желаний.

3) Еще хотел записать то, что я волей неволей принужден верить, ч[то] мне сделали какую-то несвойственную мне славу важного, «великого» писателя, человека. И это мое положение обязывает. Чувствую, что мне дан рупор, к[отор]ый мог бы быть в руках других, более достойных пользоваться им, но он volens nolens у меня, и я буду виноват, если не буду пользоваться им хорошо. А я последнее время, кажется, больше для пустой болтовни, повторения старого пользуюсь им. Будем стараться.

Еще 4). Слышу и получаю письма, вероятно и в печати, упрекающие меня за то, ч[то] я не отдал землю крестьянам. Не могу не признать, ч[то] было бы лучше, не боясь упреков семьи, отдать землю крестьянам (каким?), но можно б[ыло] как-нибудь устроить, но дурно ли, хорошо, я не сделал этого, но никак не п[отому], ч[то] дорожил этой собственностью. Я 20 лет и больше ненавижу ее и не нуждаюсь и не могу нуждаться в ней и благодаря моим писаниям, и если не писаниям, то моим друзьям. — Единственная выгода того, ч[то] я не отдал землю, та, ч[то] меня за это осуждали, ругали, осуждают и ругают.

Теперь же после моей смерти я прошу моих наследников отдать землю крестьянам и отдать мои сочинения, не только те, к[оторые] отданы мною, но и все, все в общее пользование. Если они не решатся исполнить обе мои посмертные просьбы, то пускай исполнят хоть одну первую, но лучше будет — и для них — если они исполнят обе.

Грустно, тоскливо, но добродушно. Хочется плакать. Молюсь. Опять поправлял Сон. Не знаю, хорошо ли, но нужно. Письма, отвечал мало. Ездил верхом один. Оч[ень] грустно. Оч[ень] чужды окружающие. Думал об отношениях к людям нашего мира, нерелигиозным. В роде как к животным. Любить, жалеть, но не входить в духовное общение. Такое общение вызывает недобрые чувства. Они не понимают и с своим непониманием и самоуверенностью, употребляя разум на затемнение истины, оспаривая истину и добро, завлекают в недобрые чувства.

Не умею сказать, но чувствую, что нужно выработать в себе особенное отношение к этим людям, чтобы не нарушать любовь к ним.

Иду обедать. Г[оспо]ди, помоги мне быть с Тобой, не переставая сознавать себя только твоим работником.

Вечером Сер[ежа] хорошо рассказывал про переселение Духоб[оровъ]. Опять ряженые и пляска. Читал пустяки, играл в карты. Написал ответы на вопросы Соловова.