12 октября

Октября. Ездил на охоту, ходил на охоту, [[5]]. Принимался писать, но нейдет. — Завтра буду писать хорошенько и примусь за математику. Надо испытать магнит[ный] пас, о к[оторомъ] я прочел в С[овременникѣ?]. Я должен иметь силу.

Встал до зари, начал было писать, но бросил. Играл в карты по 1 / 2 —

Мга, проездил от 9 до 6, не травил ни одного. Забрал вправо и заехал в Красное, испытал чрезвычайно сильно грустное воспоминание, потом, приехав в Сухую Локну, в избу, не вынес грязи, жару и тараканов и поехал в Красные Дворы. Я уж успел изнежиться в России. Старик хозяин с горестью рассказывал, что барин хозяин всё заводит, построил своими горницу важную, хоть бы век привел Бог жить — нехороша — строит большие хоромы. — Спал хорошо, но была п.

Стал рубить лес. Поехал в Пирогово, затр[авилъ] 2 -х. Приехал злой, но оборкался с Маш[енькой]. Она покорнее. Нездоровится.

Поехали и приехали в Ясную. Приятно, но смутный страх заботы.

Думал: Если бы сказано б[ыло]: будьте совершенными, как Павел или даже как И[исус] Хр[истос], жизнь могла бы кончиться. Стал как Х[ристос], а потом? А то сказано: Как Отец Неб[есный] — нет конца; что ни сделал в себе, как ни подвинулся, всё так же далек. Или как движение по двум силам. Всегда силы под тем же углом, чтобы могло быть мое движение вперед. Всегда то же несоответствие с совершен[ством] От[ца] Неб[есного]. И есть куда идти всегда.

Шея очень болит. Читал и дошивал сапоги. Кончил.

Я один с Соней и Сашей. Читаю по-итальянски. Андрюша мучает. Вчера говорил с ним много. Чувствую, что тщетно. Тут Мар[ья] Ал[ександровна]. Был Арсеньев. Получил итал[ьянскую] книгу. О преподава[нии] христ[ианства] в школе. Прекрасна мысль о том, что преподавать религию есть насилие — тот соблазн детей, про кот[орый] говорил Хр[истос]. Какое право имеем мы преподавать то, что оспариваемо огромным большинством. Троицу, чудеса Будды, Магомета, Христа? Одно, что мы можем преподавать и долж[ны], это нравствен[ное] учение. Прекрасная мысль. Сейчас, раскладыва[я] пасья[нс], думал, как Нехл[юдов] должен трогательно проститься с Соней.

6 дней не писал. Дня 4 нездоровится — печень. Ничего не писал. Федор Кузмич все больше и больше захватывает. Читал Павла. Какой предмет! Удивительный!!! Читал и Герцена «С Того Берега» и тоже восхищался. Следовало бы написать о нем — чтобы люди нашего времени понимали его. Наша интелигенция так опустилась, что уже не в силах понять его. Он уже ожидает своих читателей впереди. И далеко над головами теперешней толпы передает свои мысли тем, к[оторые] будут в состоянии понять их. Записать:

1) Записано так:

И какая кому польза духовная или телесная от того, что есть Россия, Британия, Франция?... Матерьяльные величайшия бедствия: подати, войны, рабство, — и в духовном отношении: гордость, тщеславие, жестокость, разъединение и солидарность с насилием.

Много б[ыло] жестоких и губительных суеверий: и человѣч[ескiя] жертвы, и инквизиция, и костры, но не было более жестокого и губительного, как суеверие отечества, — государства. Есть связь одного языка, одних обычаев, как, н[а]п[римѣръ], связь русск[ихъ] с русск[ими], где бы они ни были: в Америке, Турции, Галиции, — и Англосаксонцев с Англосаксонцами в Америке, Англии, Австралии; и есть связь, соединяющая людей, живущих на общей земле: сельская община или даже собрание общин, управляемых свободно установляемыми правилами жителей; но ни та ни другая связь не имеет ничего общего с насильственной связью государства, требующего при рождении человека его повиновения законам государства. В этом ужасное суеверие. Суеверие в том, что людей уверяют и люди сами уверяются, что искусственное, составленное и удерживаемое насилием соединение есть необходимое условие существования людей, тогда как это соединение есть только насилие, выгодное тем, кто совершает его.

2) Постоянное стремление в будущее, желание поскорее жить есть указание того, что жизнь постоянно открывается, что в этом открытии — жизнь, что в нем и благо. (Неясно.)

3) Совершенно ясно понял и почувствовал все безумие нашей, богатых, освобожденных от труда сословий, жизни и то, что оно не может быть иначе. Люди, не работая, т. е. не исполняя один из законов своей жизни, не могут не ошалеть. Так шалеют перекормленные домашния животные: лошади, собаки, свиньи.

4) Увидал на полу яблочное зернушко. «Отчего другие яблочные зерна прорастут в земле, будут продолжать жить, а это погибнет?» Случайность. Но что такое случайность? Если в этом важнейшем в мире деле — случайность, то во всем случайность. Так и говорит глупая теория Дарвина. Умный ответ: не знаю. Не знаю и про семена растений, не знаю и про животных, но про себя знаю, не могу не знать. Вся моя жизнь прошедшая, все мое сознание или воспоминание прошедшей жизни говорит мне, отчего не проросло во мне зерно добра и блага (добро — объект[ивно], благо — субъективн[о]). Я сделал то, что не должно и что лишило меня блага, или не сделал то, что должно и что было бы благо. Я мог и сейчас могу сделать то, а не это и потому полагаю, что и для семян есть нечто, кроме случайности.

Знаю я, что для прорастания яблочных семян или березовых есть предел, что не может их [быть] больше известного количества, знаю также, что и жизнь человеческая, несмотря на то, что поступлю я так или этак, будет происходить в известных пределах по извѣстн[ымъ] законам. Но знаю, что я-то могу поступать в этой жизни так или иначе, и что в этом поступании так или иначе, в этом жизнь.

5) Поступание же так или иначе есть вот что: Жизнь мира постоянно открывается моему взгляду, не могущему видеть всего, открывается во времени. В этом процессе открывания я могу сознавать себя преходящим животным или неизменным духовным существом. В этом — том или другом — сознании при процессе открывания и есть то, что мы называем свободой воли.

6) Записано так:

Жизнь — в стремлении к осуществлению блага, и это дано нам в сознании духовного существа — свободы. Жизнь мира, как целое, определена, неизменна — она есть, для неё нет времени прошедшего и будущего. Но в этой жизни мы, духовные существа, сознаем себя во времени и потому свободны и можем быть блаженны.

Мы трепещем в мире, и это трепетание есть жизнь и благо. Все изменения, которые может сделать человек в общей жизни, только кажутся ему, только изменения для него: для всей жизни они ничто; пределы этих изменений очень узки.

Цель возможных изменений есть благо.

В каждый момент жизни человека и людей одно и тоже положение относительно прошедшего и будущего, и всегда человек может свободно достигать блага.

Здоровье — хорошо, а на душе — рай — почти рай. Все больш[е] и больше входит в жизнь то, чтобы, не думая о себе для себя (тела) и о себе в мнении других, жить любя. И удивительно радостно. Должно быть, от возраста, освободившего от страстности: в гневе, похоти, славе людской; но думаю, что возможно и всем. Много получаю писем, и очень хороших. Письмо Иконникова таково, что, слушая его, расплакался, как старушка. И хорошо. Очень хорошо. Записать надо одно не из книжечки:

1) Говорят, говорю и я, ч[то] книгопечатание не содействовало благу людей. Этого мало. Ничто, увеличивающее возможность воздействия людей друг на друга: желѣзн[ыя] дороги, телеграфы, — фоны, параходы, пушки, все военные приспособления, взрывчатые вещества и все, что называется «культурой», ника[къ] не содействовало в наше время благу людей, а напротив. Оно и не могло быть иначе среди людей, большинство к[отор]ыхъ живет безрелигиозной, безнравственной жизнью. Если большинство безнравственн[о], то средства воздействия, очевидно, будут содействовать только распространению безнравственности. Средства воздействия культуры могут быть благодетельны только тогда, когда большинство, хотя и небольшое, религиозно-нравственно. Желательно отношение нравственности и культуры такое, чтобы культура развивалась только одновременно и немного позади нравственного движения. Когда же культура перегоняет, как это теперь, то это — великое бедствие. Мож[етъ] б[ыть] и даже я думаю, что оно бедствие временное, что вследствие превышения культуры над нравственностью, хотя и должны быть временные страдания, отсталость нравственности вызовет страдания, вследствие к[отор]ыхъ задержит[ся] культура и ускорится движение нравственности и восстановится правильно[е] отношение.

Все занят, и очень усердно, Д[ѣтскимъ] К[ругомъ] Ч[тенiя] и хотя медленно, но подвигаюсь. Нынче думал, что сделаю 3 Кр[уга] Ч[тенiя]. Один — по отделам, детский; другой — такой же для взрослых. Третий — без отделов, но исправленный старый.

Встал поздно. Тяжелый разговор с С[офьей] Андреевной]. Я больше молчал. Занимался поправкой О Социализме. Ездил с Булг[аковымъ] навстречу С[ашѣ]. После обеда читал Достоевского. Хороши описания, хотя какие то шуточки, многословные и мало смешные, мешают. Разговоры же невозможны, совершенно неестественны. Вечером опять тяжелые речи С[офьи] А[ндреевны]. Я молчал. Ложусь.

Опять с утра разговор и сцена. Что то, кто то ей сказал о каком то моем завещании дневников Ч[ертко]ву. Я молчал. День пустой не мог работать хорошо. Вечером опять тот же разговор. Намеки, выпытывания.