21 ноября

Я в Петербурге у Тургенева. — Проиграл перед отъездом 2800, и 600 р. перевел с грехом пополам на своих должников. Взял в деревне 875 р. — Мне нужнее всего держать себя хорошо здесь. Для этого нужно главное 1) осторожно и смело обращаться с людьми, могущими мне вредить, 2) обдуманно вести расходы и 3) работать. Завтра пишу Юность и отрывок дневника. —

Встал в 1. Пришел Майков. Гимнастика, обедал у Стал[ыпина], неучтив б[ыл]ъ с его женой. У Боткина весь вечер, прочел Р[оманъ] Р[усскаго] П[омѣщика], решительно плохо, но напечатаю. Надо вымарывать. Зашел к А[лександрѣ?] П]етровне?] и от этого противно. —

В 8 часов на жел[ѣзную] дор[огу]. Алек[сандринъ] Толстая. Мало тронула меня. С ней у Кротк[овыхъ], мигрень. А[лександринъ] Т[олстая] у нас. М[ашинька] нехороша была с ней. Голова ужасно болит.

Ходил думал: Человек живет не по своей воле, какая-то сила выдвинула его в мир и движет — сила эта (как ни смотри на мир, на человека — материалистически или идеалистически) — всё в мире от тяготения до само[о]твержения, и в движении этом человек придумывает себе цели, освещает себе это стремление, говорит себе, зачем он живет. Человек с рассудком не может не делать этого. И потому он не может не считать себя правым в своих поступках. Человек идет с фонарем и говорит, что он видит траву, камень, дорогу и не может быть вопроса о том, что он прав или не прав: он не может не идти и не может не видеть и называет то тò, что он видит при свете фонаря, причиной того, что он видит, то тò, что он идет, причиной того, что он видит. Один видит дальше и лучше направляет путь. Сердиться за то, что человек не видит лучшего пути, нельзя, жалеть даже нельзя; можно только помогать им видеть лучший путь. Должно даже, п[отому] ч[то] в этом весь смысл жизни. — Понимать, что он не может иначе и идти и видеть и то, что каким бы обходом он ни шел, он идет к Богу, как и ты. Не сердиться, не жалеть, а двигать туда, куда видишь, так же как и он двигает.

Еще думал: читал Эванса, материи, разумеется, нет никакой вне меня — вне меня есть существа — сознания на различных степенях и такие же, как я. И материя есть мое средство общения с ними.

Писал Фр[идрихса], поправлял немного и жалею, п[отому] ч[то] был очень расположен — ясно всё было. Соня уехала с Таней в Москву.

Сейчас 12-й час ночи, С[оня] уехала в Москву. Я читал Одиссею с девочк[ами]. — Перед этим писал письма: 1) Гецу, 2) Солодовник[овой], 3) Емел[ьяну], 4) Грибовск[ому], 5) Чертк[ову], 6) Диллону. —

Перед обедом заснул, ходил по шоссе, писал довольно много о религиозн[ых] критиках. Вчера 20. Вечером читал, валенки подшивал и очень устал. Утро гулял в контору, писал о свет[ских] критиках довольно много. 19 Н. воскресенье, писал много, и голова заболела. — Во всё это время думал:

1) В дополнение тому, что я думал о прощении грехов. Грех есть не что иное, как отклонение своей воли от воли Бога, отцепление своей воли от воли Отца. Прекращение страдани[я], вызываемого грехом, совершается при возвращении к воле Б[ога], к объединению себя с волей Б[ога]. Объединение это духовно, но как скоро оно совершилось, то, что б[ыло] страдание, оставаясь тем, что оно б[ыло], перестает быть страданием. —

Исполнение воли Бога дело жизни; но в чем воля божья? Такой ли, иной ли поступок надо совершить, чтоб исполнить волю Бога, в такие ли, иные ли условия себя поставить: отдать именье? бросить семью? обличать людей? Идти в Ниневию или Иерусалим и т. п.? И нет ответа. — Ни то, ни другое, ни 3-е не нужно, и никакое положение и действие не содействует исполнению воли Б[ога]. Не только не содействует, но препятствует, п[отому] ч[то] всякое действие по своей воле, всякая перемена положения есть непокорность воле божьей. Исполнение же воли божией, как и Царство Его, внутреннее: Исполнение не в действиях, а в покорности, в кротком и смиренном отношении к запросам жизни, в к[оторой] находишься. Ты скажешь: или запросы бывают противные совести, или несколько противоречивых, или вовсе нет запросов. Только относись к запросам, если они противны твоей совести, с кротостью и смирением, то есть отказывайся от исполнения их без хвастовства и озлобления, а с кротостью и смирением, или относись к тем запросам, к[оторые] кажутся противоречивыми, с кротостью и смирением, отвергнувшись от своей воли, а только перед Богом, — и противоречие разрешится. Того же, чтоб запросов не было, не может быть. Хоть одни потребности тела и те запросы, и можно есть, и спать, и укрывать[ся] с кротостью и смирением.

Да, воля Бога не в том, что делать (что делать, показывает жизнь), а как делать. Как и есть то, что творит истинную духовную жизнь.

Всё так же радостно молюсь. Молитва всегдашняя теперь: Не людям, а Тебе и перед Тобою работаю, и не этой жизнью хочу жить, а всею — тою истинною, бессмертною.

Жив. Всё обдумываю и собираю матер[ьялы] Х[аджи]-М[урата]. Нынче много думал, читал, начал писать, но тотчас же остановил[ся]. Ездил в Ясенки, свез письмо С[оне]. Ничего не получил. Была М[арья] А[лександровна]. Она видимо устала, бедная и хорошая. Думал и записал.

1) Думал о смерти: О том, как странно, что не хочется умирать, хотя ничто не держит, и вспомнил об узниках, кот[орые] так обживутся в своих тюрьмах, что им не хочется и даже боятся покидать их для свободы. Так и мы обжились в своей тюрьме этой жизни и боимся свободы.

2) Мы посланы сюда делать дело Божие. Как хороша в этом смысле притча о слугах, в отсутствие своего хозяина, вместо того, чтобы делать дело его, расхищающих его имущество.

3) Когда сердишься, не любишь кого-нибудь, знай, что это не ты, а что это сон, кошмар — самый ужасный кошмар. Как останавливаются косить, чтоб не портить травы. Так и тут. Надо лечиться.

Роз[анов] рассуждает о Меньш[икове] и подтрунивает над ним. Как... забыл, подтрунивал над Никол[инькой], а он молчал и весело мне улыбался. Как это всегда трогательно.

и жалею, что недописал. А надо, и могу. Все занят Кругом Чтения и боюсь, что даром трачу остатные силы. Есть другие, более важные вещи. Но Бог лучше меня знает, что нужнее. Душевное состояние очень хорошо. Все чуждее становится эта жизнь и все тверже понимание её, и все меньше, незаметнее овражек, отделяющий от того, что за смертью. Записать надо:

1) Если только помнить то состояние не жизни, из кот[ораго] я вышел и к которо[му] иду, то как не ценить всех тех благ, к[оторыми] полна эта жизнь. Человек утопающий, всегда утопающий, не знающий другого состояния, вынырнул на мгновение в последний раз и недоволен тем состоянием, к[оторое] он испытывал. Помни всегда все то, что нетолько угрожает, но свойственно тебе: разрушение, страдания, смерти близких, своя смерть, и ты будешь ценить всякий час свободный от всего этого, и радость жизни будет самое естественное твое чувство.

2) Когда мы жалеем, сострадаем, мы жалеем не п[отому], ч[то] страдающему сделали больно, а п[отому], ч[то] тот, кто делает больно другому, нарушает то единение, кот[орое] должно быть между людьми. Когда злодей мучает другого, мы только по недоразумению говорим и нам кажется, что мы жалеем страдающего: мы жалеем — жалеем в форме возмущения — обидчика.

Когда сумашедший рвется и бьет — и больно — сторожей, мы не жалеем сторожей, но сумашедшего. В этом случае нам ясно, кто настоящий страдалец, кто делает и потому терпит зло. Когда страдает за правду мученик, мы не жалеем его, нам ясно, что не зло, а добро постигло мученика, и только по недоразумению негодуем на мучителей, хотя они должны бы были вызывать нашу жалость.

Сущность дела в том, что человек только сам себе может сделать зло, но не может сделать его другому. Происходит это от того, что человек в жизни застрахован, на всегда обезпечен от внешнего зла: обезпечен тем, что благо человека, составляющее в этой жизни соединение из блага телесного и блага духовного, всегда и во всех людях количественно одно и тоже, не может ни увеличиваться, ни уменьшаться соответственно мировоззрению человека (о том, что я разумею под словами: соответственно міровоззрѣн[iю] человека, я скажу после).

Отношение добра духовного и матерьяльного можно сравнить с весами. Мировоззрение человека, более высокое или низкое, можно сравнить с той точкой опоры, на кот[орой] серединой своей лежит коромысло весов. На одном плече коромысла духовное, а на другом — матерьяльное благо. Чем больше человек лишается матерьяльных благ: обезпеченья, власти, славы, силы, здоровья, друзей, чем ниже спускается плечо матерьяльных благ, тем ровно на тот же самый угол, на к[оторый] спустили, подни[мается] плечо духовных благ: преданности воле Бога, благорасположения к людям, смирения, покорности, терпения, серьезности мысли, бесстрашия смерти. Степени мировоззрения определяют более высокую или низкую точку опоры коромысла. Большая или меньшая чуткость человѣ[ка] определяется длиною плеч коромысла, но где бы оно ни было утверждено и какова бы ни была его длина, закон возмездия духовными благами за потерю матерьяльных остается неизменным. И потому человек не может испытывать абсолютного зла: он может подвергнуться злу матерьяльному, но благо духовн[ое] всегда в равной мере вознагражда[етъ] зa потерю. И один человек также не може[тъ] быть ни счастливее ни несчастнее другого, как на ровной плоскости озера не може[тъ] из воды составиться ни бугра ни ямы. А потому и один человек не может сделать зла другому; и когда нам кажется, что человек делает зло другому, мы ошибаемся: мы видим, что совершается зло, но относим зло не к тому, кого оно постигает. Зло может сделать человек только сам себе, а не другому. И такое зло делает себе человек или люди, когда они хотят сделать зло другим. —

Зло и добро человека состоит в большем или меньшем совершенстве, в большем или меньшем приближении к Богу. Это приближение можно, продолжая сравнение, уподобить подъему или опусканию точки опоры коромысла. Желающий делать зло другому, зло матерьяльное (т[акъ] к[акъ] другаго никто сделать не может), для того, чтобы достигнуть своей цели, должен спустить плечо коромысла матерьяльн[ыхъ] благ того человека, к[отор]ому он хочет сделать зло. Для этого он должен спустить свою точку опоры. Так что, спустив матерьяльн[ое] плечо коромысла того человека, к[отор]ому он хочет сделать зло, он поднимает его духовную силу и не вредит ему, себе же вредит, спускаясь на низшую степень миросозерцания.

И потому жалеем мы бессознательно не тех, кому хотят делать зло, a тех, к[оторые] хотят этого.

В сущности, все верующие в доброго Бога не могут не верить в то, что в мире нет зла, и, главное, что ни один человек не может сделать зла другому. Я не мог бы ни верить в Бога, ни жить в таком мире, где Нерон, Екатерина, глупый Никол[ай] могут делать несчастия людей. Этого не может быть. А если есть, то нет ни разума, ни Бога. —

Но скажут: мы видим людей, кот[орымъ] несчастия матер[ьяльныя] не придают никакого духовного блага, напротив, они еще больше раздражаются и теряют последния духовные блага. Я думаю, что это неправда и что нам только кажется, п[отому] ч[то] мы не знаем того, что происходит в душах этих людей; не знаем того, что б[ыло] прежде несчастий в их душах, не можем себе представить того мрака, в к[оторомъ] жила эта душа. Что бы ни говорил человек, пораженный несчастием, всякое матерьяльное зло заставляет человека спокойнее, доверчивее, разумнее отнестись к неизбежной смерти.

3) Третьего дня ночью испытал сиротливое чувство, сознав себя удаленным от Бога, с прерванным с Ним общеніе[мъ]. Ему не нужно. А я не могу без Него. Как ни глупо, неосновательно, младенческо мое отношение к Нему, а оно нужно мне. Нужно на известной глубине или высоте сознания.

Говорят: можно обойтись без Бога. Разумеется, можно тому, кто не дорос до потребности общения с Ним. Я обходился большую половину жизни. И теперь не нуждаюсь в Нем, когда живу животной жизнью. Всякий из нас несомненно знает, когда он физически наиболее здоров. Также знает всякий думающий человек, когда он наиболее здоров духовно. Вот в эти-то минуты духовного здоровья нельзя обходиться без Бога.

Нынче ночью вспомнил и подумал о том радостно умиленном состоянии, к[оторое] испытывал, бывало, при обращении к Богу, как к существу, с к[оторымъ] могут быть личные отношения, при молитве к Нему. Спросил себя: могу ли теперь испытывать тоже? и ответил: да, и попытался молиться, просить; но когда спросил себя: о чем буду просить, то оказалось, что просить не о чем. Все, что от Него, все хорошо. Тогда спросил себя: не могу ли просто обратиться к Нему? Спросил себя, что я скажу Ему. И сказать нечего. Одно сказать могу: Благодарю за благо, бесконечное благо жизни. Было очень хорошо на душе, и также хорошо и теперь.

Получил ругательное письмо от В[еликанова]. Он называет меня б ю. И хотел б[ыло] отослать ему назад письмо и следующия, но потом опомнился и с благодарностью принял это. Радоваться надо, что слышишь то, что о тебе говорят и думают. Надо бы жалеть его. Но не могу. С Л[евой] было хорошо и нетолько без зла, но зарождается любовь и жалость. Записать: кажется, очень важное.

1) Если все уже есть, и то, что мы называем жизнью во времени, есть только раскрытие того, что есть, то какже понимать сознание своей свободы? —

Для Бога, для всего мира все уже есть, и есть такое, какое есть, и ничто изменено быть не может. Но не то для меня. Пчелы должны заложить детву и заготовить мед, и наверно будет рой, и он наверно будет для пчеловода. Он уже есть. Но какая пчела будет нести корм детям, класть зародыши, заготовлять мед, и какая погибнет, это зависит от пчелы. Так и люди, всегда будут те, к[оторые] исполнят волю, предначертанi[е] Высшей воли, но кто они будут, зависит от них. Могу быть я и могу не быть. Каждый из нас может быть трутнем, может быть пчелой. Закон же количества трутней и пчел вне их власти, — и пчел и людей; и всегда будет и пчел и людей столько, сколько нужно для жизни улья и для жизни мира. В этом-то и благо, великое благо жизни, что я могу быть сотрудником или, скорее, исполнителем воли Бога, закона Его, несомненного закона, хотя я и могу отступать от него. Отдаться, насколько возможно в теле, всеми силами исполнению воли Бога может всякий и могут все, и жизнь не уничтожится, всегда будет возможно высшее совершенство. Не может быть только обратного: того, чтобы все не исполняли волю, закон Бога, и чтобы жизнь пошла назад, или, скорее, чтобы не было того, что уже есть. (Все это очень мне показалось и кажется важно, но я дурно записал, выразил.)

Вчера написал для «Родника» «К юнош[амъ]». Порядочно. Не поправлял еще. Нынче интересная статья о революции в Японском журнале, а вчера в Индийском о желтой и белой цивилизации.

Вечер не помню, кажется, читал.

20-го Н. Приехали музыканты. Я жалел, что приглас[ил] их. Очень уж это всё искусственно. Даже утонченно искусственное возвращение к старому. Все французы, оч[ень] милые, льстивые, и Голд[енвейзер]. Музыка оч[ень] физически волнует. Смешно заботился о фр[анцузском] языке. Читал и писал письма и ничего, кажется, не работал. Ездил с Голденв[ейзсром] верхом. Обед, опять музыка. —

Сегодня 21 Н. Видел во сне музыкантов вчера[шних]. Всё мало сплю и оч[ень] слезлив. С утра приехала из Москвы девушка с вопросами. Бедняжка ищет, но говорит молодость и похоть в виде влюбленья; потом Лопатин, сидевший за меня в тюрьме, приятн[ый] человек, приехал только поблагодарить. Хорошо, — не хорошо, а не совсем дурно — писал с начала разговор за обедом. Потом читал вслух с Буланже письма Соловьева. И я слушая разревелся. Такая удивительная сила у этого человека. Тоже Икон[ников]. Еще не читал. —

Ездил с Душаном к сиротам в Нов[ую] Колпну. Дорогой застал на кладбище пьяный народ. После обеда читал прекрасную работу Буланже о Конф[уции] и поправ[лял]. Много нужно записать.

Продолжаю 21 Ноября то, что нужно записать.

Теперь 12-й час, а записать нужно много и хорошего, потому откладываю до завтра.