21 ноября 1904 года

и жалею, что недописал. А надо, и могу. Все занят Кругом Чтения и боюсь, что даром трачу остатные силы. Есть другие, более важные вещи. Но Бог лучше меня знает, что нужнее. Душевное состояние очень хорошо. Все чуждее становится эта жизнь и все тверже понимание её, и все меньше, незаметнее овражек, отделяющий от того, что за смертью. Записать надо:

1) Если только помнить то состояние не жизни, из кот[ораго] я вышел и к которо[му] иду, то как не ценить всех тех благ, к[оторыми] полна эта жизнь. Человек утопающий, всегда утопающий, не знающий другого состояния, вынырнул на мгновение в последний раз и недоволен тем состоянием, к[оторое] он испытывал. Помни всегда все то, что нетолько угрожает, но свойственно тебе: разрушение, страдания, смерти близких, своя смерть, и ты будешь ценить всякий час свободный от всего этого, и радость жизни будет самое естественное твое чувство.

2) Когда мы жалеем, сострадаем, мы жалеем не п[отому], ч[то] страдающему сделали больно, а п[отому], ч[то] тот, кто делает больно другому, нарушает то единение, кот[орое] должно быть между людьми. Когда злодей мучает другого, мы только по недоразумению говорим и нам кажется, что мы жалеем страдающего: мы жалеем — жалеем в форме возмущения — обидчика.

Когда сумашедший рвется и бьет — и больно — сторожей, мы не жалеем сторожей, но сумашедшего. В этом случае нам ясно, кто настоящий страдалец, кто делает и потому терпит зло. Когда страдает за правду мученик, мы не жалеем его, нам ясно, что не зло, а добро постигло мученика, и только по недоразумению негодуем на мучителей, хотя они должны бы были вызывать нашу жалость.

Сущность дела в том, что человек только сам себе может сделать зло, но не может сделать его другому. Происходит это от того, что человек в жизни застрахован, на всегда обезпечен от внешнего зла: обезпечен тем, что благо человека, составляющее в этой жизни соединение из блага телесного и блага духовного, всегда и во всех людях количественно одно и тоже, не может ни увеличиваться, ни уменьшаться соответственно мировоззрению человека (о том, что я разумею под словами: соответственно міровоззрѣн[iю] человека, я скажу после).

Отношение добра духовного и матерьяльного можно сравнить с весами. Мировоззрение человека, более высокое или низкое, можно сравнить с той точкой опоры, на кот[орой] серединой своей лежит коромысло весов. На одном плече коромысла духовное, а на другом — матерьяльное благо. Чем больше человек лишается матерьяльных благ: обезпеченья, власти, славы, силы, здоровья, друзей, чем ниже спускается плечо матерьяльных благ, тем ровно на тот же самый угол, на к[оторый] спустили, подни[мается] плечо духовных благ: преданности воле Бога, благорасположения к людям, смирения, покорности, терпения, серьезности мысли, бесстрашия смерти. Степени мировоззрения определяют более высокую или низкую точку опоры коромысла. Большая или меньшая чуткость человѣ[ка] определяется длиною плеч коромысла, но где бы оно ни было утверждено и какова бы ни была его длина, закон возмездия духовными благами за потерю матерьяльных остается неизменным. И потому человек не может испытывать абсолютного зла: он может подвергнуться злу матерьяльному, но благо духовн[ое] всегда в равной мере вознагражда[етъ] зa потерю. И один человек также не може[тъ] быть ни счастливее ни несчастнее другого, как на ровной плоскости озера не може[тъ] из воды составиться ни бугра ни ямы. А потому и один человек не может сделать зла другому; и когда нам кажется, что человек делает зло другому, мы ошибаемся: мы видим, что совершается зло, но относим зло не к тому, кого оно постигает. Зло может сделать человек только сам себе, а не другому. И такое зло делает себе человек или люди, когда они хотят сделать зло другим. —

Зло и добро человека состоит в большем или меньшем совершенстве, в большем или меньшем приближении к Богу. Это приближение можно, продолжая сравнение, уподобить подъему или опусканию точки опоры коромысла. Желающий делать зло другому, зло матерьяльное (т[акъ] к[акъ] другаго никто сделать не может), для того, чтобы достигнуть своей цели, должен спустить плечо коромысла матерьяльн[ыхъ] благ того человека, к[отор]ому он хочет сделать зло. Для этого он должен спустить свою точку опоры. Так что, спустив матерьяльн[ое] плечо коромысла того человека, к[отор]ому он хочет сделать зло, он поднимает его духовную силу и не вредит ему, себе же вредит, спускаясь на низшую степень миросозерцания.

И потому жалеем мы бессознательно не тех, кому хотят делать зло, a тех, к[оторые] хотят этого.

В сущности, все верующие в доброго Бога не могут не верить в то, что в мире нет зла, и, главное, что ни один человек не может сделать зла другому. Я не мог бы ни верить в Бога, ни жить в таком мире, где Нерон, Екатерина, глупый Никол[ай] могут делать несчастия людей. Этого не может быть. А если есть, то нет ни разума, ни Бога. —

Но скажут: мы видим людей, кот[орымъ] несчастия матер[ьяльныя] не придают никакого духовного блага, напротив, они еще больше раздражаются и теряют последния духовные блага. Я думаю, что это неправда и что нам только кажется, п[отому] ч[то] мы не знаем того, что происходит в душах этих людей; не знаем того, что б[ыло] прежде несчастий в их душах, не можем себе представить того мрака, в к[оторомъ] жила эта душа. Что бы ни говорил человек, пораженный несчастием, всякое матерьяльное зло заставляет человека спокойнее, доверчивее, разумнее отнестись к неизбежной смерти.

3) Третьего дня ночью испытал сиротливое чувство, сознав себя удаленным от Бога, с прерванным с Ним общеніе[мъ]. Ему не нужно. А я не могу без Него. Как ни глупо, неосновательно, младенческо мое отношение к Нему, а оно нужно мне. Нужно на известной глубине или высоте сознания.

Говорят: можно обойтись без Бога. Разумеется, можно тому, кто не дорос до потребности общения с Ним. Я обходился большую половину жизни. И теперь не нуждаюсь в Нем, когда живу животной жизнью. Всякий из нас несомненно знает, когда он физически наиболее здоров. Также знает всякий думающий человек, когда он наиболее здоров духовно. Вот в эти-то минуты духовного здоровья нельзя обходиться без Бога.