5 ноября

Получил письма. Огромные расходы расстроили меня. Утром б[ылъ] на охоте. Убили кабана и обидели Яп[ишку]. Сидели все у меня, и сцена с новым прап[орщикомъ] поразила меня (он мне нравится). Письмо Б[еерши] заставило меня задуматься. Может, напишу ей. —

Зубы разболелись у меня утром так, что я не мог заснуть и встал рано. Начал пересматривать Отрочество; но кроме вымарок ничего не сделал. — Написал письмо к Мооро, болтал с разными посетителями, читал Арого и играл в карты до тех пор, пока все не разбежались от меня по случаю набега. —

Вчера Акршевский, которого я пригласил к себе с тем, чтобы дать переписать ему свое Отрочество, принес мне свою мелодраму, замечательно бессмысленную и подлую вещь. Он тоже мне рассказывал свою историю; но так неясно! Одно, что он слишком кажется жалок, чтобы быть политическим преступником. —

В минуты, когда чувствуешь беспричинную тоску, нужно вспоминать о людях действительно несчастных. —

Я совершенно убежден, что я должен приобрести славу; даже от этого я тружусь так мало: я убежден, что стоить мне только захотеть разработать матерьялы, которые я чувствую в самом себе. Несколько времени сряду я вижу во сне нападение Татар. Мне кажется, что сон этот предзнаменовывает что нибудь.

Состояние Русских в горах бывает 3 -х родов. 1) Пленные в рабстве у частных владельцев. 2) Беглые, в так называемой команде в Веденях, занятые мастерствами, и 3) ренегаты, живущие отдельно. —

Занятия. Акршевский. Утешительная мысль. Убеждение в будущей славе. Сон о Татарах. Русские в горах.

В Николаеве не мог ничего видеть. Слухи же не пишу, потому что оказались все нелепы: после 24, исключая осадных работ, ничего предпринимаемо не было.

От Херсона до Олешко везли меня на лодке. Лоцман рассказывал про перевоз солдат: как солдат в проливной дождь лег на мокрое дно лодки и заснул. Как офицер прибил солдата за то, что он почесался, и как солдат на перевозе застрелился от страху, что просрочил 2 дня, и как его бросили без похорон. Теперь лодочники пугают друг друга, проезжая речкой мимо того места, где брошен солдат. «Какой роты?» кричат они.

В Олешко задержала меня ночевать хорошенькая и умненькая хохлушка, с которой я целовался и нежничал через окошечко. Ночью она пришла ко мне [[19]]. Лучше бы было воспоминание, ежели бы я остался при окощечке. — По этому случаю я разъехался с своими, Сержпутовским, Бабарыкиным и Шубиным. От них через Высотского, кот[ораго] я встретил в Перекопе, я узнал, что слухи тревожившие вздор. Отъезд Шубина тревожит и злит меня. Мне не хочется перестать уважать этого мальчика. —

Видел Франц[узскихъ] и Англиц[кихъ] пленных, но не успел разговориться с ними. Один вид и походка этих людей почему то внушили в меня грустное убеждение, что они гораздо выше стоят нашего войска. Впрочем для сравнения у меня были Фурштаты, провожавшие их. —

Ямщик привезший меня сюда рассказывал, что 24 мы бы совсем забрали Агличан, коли бы не измена. Грустно и смешно. «Онадысь, говорить, провезли шестериком железную карету, должно под Менчикова». Встретил и своих раненных, славный народ, жалеют начальство и говорят, что они несколько раз ходили на приступ, но не могли удержаться, потому что обходил левый фланок; они рады придраться к одному непонятному, следовательно для них многозначительному, слову, чтобы им объяснять неудачу. Им слишком бы грустно было верить в измену.

Утром писал немного, обедал опять у Маше, в театре Горе от Ума — отлично, видел Сухотиных, неловко с ними, особенно с старой Дьяковой; с Волконскими и с Кислинской слишком был свободен, что их кажется оцарапало, видел Щербачеву со свитой.

Поехали с М[ашинькой] в город. Сережа приехал. Н[иколай] свихнул ногу. Вечер в клубе. Надоело. —

Были в церкви с певчими. Учителя плохи. А[лексей] И[ванович] глуп. А[лександр] П[авлович] нравственно нездоров. Ив[ан] Иль[ич] надежнее всех. С старостой поссорился, дневник ясенский хорошо начал писать. Помешали гимназисты.

Плебейское негодование Чернова на Ауербаха. — У учителей какие-то противные тайны. Ежели это бабы, то хорошо. — Эксперименты Келера — интересны и хороши. Он мил и полезный малый. Мне хорошо и пишется. Не знаю, что будет завтра. Общее ли это хорошее настроение по времени, или только правильность переработки желчи. —

Зубная боль. Та же диета. По утрам язык. Писал по новому — так, чтобы не переделывать. Думаю о комедии. Вообще надо попробовать новое без переделок. Ужинал, кажется, напрасно.

Художник звука, линий, цвета, слова, даже мысли в страшном положении, когда не верит в значительность выражения своей мысли. Отчего это зависит? Не любовь к мысли. Любовь тревожна. А эта вера спокойная. И она бывает и не бывает у меня. Отчего это? Тайна.

Жив не только 4-го, но и 5-го. — Но чуть жив. Пошел, еле встав[ши], на Козловку, оттуда письмо Рахманова к М[аше] хорошее; пришел и не мог писать. Читал R[evue] d[es] d[eux] M[ondes]. Спал плохо. Поехал в Ясенки. После обеда знобило. Умеренно ел и справился. Делал пасьянсы и думал о статье «Об искусстве». Главное дело, чего я прежде не понимал, это то, что вывод тот, что науки и искусства без религиозной основы, т. е. без цели, к[оторой] они должны служить, непременно баловство.

Спал лучше, но всё с сновиденьями. Всё утро читал роман R[evue] d[es] d[eux[M[ondes] и делал пасьянсы об иск[усстве]. — Да, самое важное вчерашнее о том, что наука и иск[усство] без религиозной основы — вздор и зло. Показать, как наука и иск[усство] зло: наука теория заражений, теория наследственности, гипнотизма, искусство распаление похотей. Хочу начать в новой тетради писать статьи без поправок. Беспапиросочная тетрадь. Хотел еще написать к Татьяниному дню статью о том, чтобы празднующие отпраздновали бы учреждением общества трезвости с забранием в свои руки кабаков и трактиров, как в Швеции. Теперь 3.

Ходил на Козловку. Вечер дома, нездоровилось.

Вчера б[ыл] ужасный день. Еще 3-го дня я за обедом высказал горячо и невоздержно Леве мой взгляд на неправильное его понимание жизни и того, чтó хорошо. Потом сказал ему, что чувствую себя виноватым. Вчера он начал разговор и говорил очень дурно с мелким личным озлоблением. Я забыл Бога, не молился, и мне стало больно, и я слил свое истинн[ое] я с скверным — забыл Бога в себе, и ушел вниз. Пришла С[оня], к[ак] вчера, и была очень хороша. Потом вечером, когда все ушли, она стала просить меня, чтобы я передал ей прав[а] на сочинения. Я сказал, что не могу. Она огорчилась и наговорила мне мно[го]. Я еще более огорчился, но сдержал[ся] и пошел спать. Ночь почти не спал, и тяжело. Сейчас нашел в дневник[е] рецепты, прочел их, и мне стало легче: отделить свое ист[инное] я от того, к[оторое] оскорб[лено] и сердится, помнить, что это не помеха, не случайная неприятно[сть], а самое мне предназначен[ное] дело и, главное, знать, что если есть во мне нелюбовь к кому-нибудь, то пока есть во мне эта нелюбовь — я виноват. А как знаешь, что виноват, так — легко. —

Нынче, лежа в постели, думал о любви к Богу... хотелось бы сказать любовь Бога, т. е. любовь божеская, что первая и главная заповедь есть любовь Божеская, а другая, подобная ей и вытекающая из нее — особенно вытекающая — есть любовь к ближнему.

Вчера написал 18 стр[аниц] вступления об искусстве. —

Нельзя говорить про произведение искусст[ва]: вы не понимаете еще. Если не понима[ют], значит произвед[ение] искусства не хорошо, п[отому] ч[то] задача его в том, чтобы сделать понятным то, что непонятно.

Не писал с 22 Окт[ября]. Все занят Кругом Чтения. В достоинстве сомневаюсь. Скорее склоняюсь думать, что плохо. Немного писал Камень, но главное то, что складывается: Закон Божий. Хочу начать так:

Людям дурно жить от того, что они нетолько не сознают свое истинное положение в мире, но представляют себе это положение совсем не тем, что оно есть. Люди думают, что они живут телесно в этом мире, а между тем они не живут в нем, а только проходят через него. Живут люди духовно вне времени и пространства; жизнь же в этом мире есть только исполнение известного назначения. Сравнить заблуждение человека, думающа[го], что вся его жизнь — жизнь здесь, можно с тем, что если бы человек

Вчера ездил с Зосей верхом. Вечер читал книги об Индусской вере. Одна превосходная книга об смысле жизни. Атман. «Люби в себе не себя, а атман, т. е. дух беспредельный, и будешь любить всё, и будешь жить Духом, свободно, блаженно». Как я счастлив, что не рассуждением, а всей душой, главное, опытом начинаю понимать, испытывать, чувствовать это.

Вечер играл в карты. Нынче снег, ходил гулять по глубокому снегу, и так хорошо, так хорошо на душе! Ясно понял, что только положи свою жизнь, цель ее в освобождении духа, в совершенствов[ании], в общении с Богом (всё это одно и то же) — и нет в жизни ничего, кроме радости всё большего и большего приближения к цели. На прогулке так ясно, ясно стало, ч[то] только поставь в этом жизнь (а я начинаю уж жить так) — и всё, что называется горем: болезни, потери и, главное, оскорблен[ия], унижения, всего этого можно желать, чтобы иметь радость перенести любовно, особенно оскорбления, дающие случай отплатить добром за зло.

Всё никак не могу привыкнуть сотворить молитву: помоги... при встрече с каждым человеком и во время общения. Думаю, что привыкну. Как радостно быть учеником в 81 год и делать успехи! —

Написал впечатление отправляемых рекруто[в] — слабо. Несколько приятных писем, отвечал, ездил с Душ[аном], морозно, снежно. Спал, и после сна исчезло радостное настроение. Особенно радостное было, когда я встретил трех прохожих и почувствовал радость любви к ним. К вечеру же всё прошло, и нет уж того умиления, но слава Богу, помню молитву и почти при всех общениях нынче вспоминал. Теперь 10 часов, иду к чаю и спать.

6 Н. Е[сли] б[уду] ж[ив].