8 ноября

Открыл тетрадь, но ничего не написал. Написал п[исьмо] Р[едактору], к[оторое] успокоило меня, но к[оторое] не пошлю. Ходил на охоту, в баню, к брату и, кажется, простудился. —

Утром написал злое письмо В[алерiи], одно непослал, другое послал. Был у Дружин[ина] и Панаева, редакция Соврем[енника] противна. Гимнастика. Обедали с Гончаровым и Друж[ининымъ] у Клес, вечером сидели у меня и Ковалевской. Поехали к Краевскому, чему я очень рад. —

Встал раньше, написал письмо Вал[ерiи]. Приятно сказал себе, что это хорошо. Поехал на гимнастику с С[ережей], он остается. — Обедали одни, немного почитали. Т[етушка] собралась в театр. Жених из нож[овой] л[инiи], ловкая пьеса. Сад[овскiй] прекрасен, ежели бы не самоуверенная небрежность. Поехал к Сухотиным. Со всеми неловко, исключая с А[лександрой] А[лексѣевной]. Отличная. Вернулся во 2 -м.

Встал поздно. Пытался писать об иск[усстве], не идет. Делаю пасьянсы — вроде сумашествия. Читал. Думал по случаю разговора с детьми о прислуге и письма Левы и всей нашей жизни: Нам кажется естественной наша жизнь с закабаленными рабочими для наших удобств, с прислугой.... Нам даже кажется, как дети сказали: ведь его никто не заставляет, он сам пошел в лакеи и как учитель сказал: что если человек не чувствует унижен[ия] выносить за мной, то я не унижаю его, нам кажется, что мы совсем либеральны и правы. А между тем, всё это положение есть нечто столь противное человеческому свойству, что нельзя бы было не только устроить, но и вообразить такое положение, если бы оно не было последствием очень определенно[го] нам известного зла, кот[орое]мы все знаем и кот[орое], мы уверяем себя, уже давно прошло. Не было бы рабства, ничего подобного нельзя бы было выдумать. Всё это есть не только последствие рабства, но само оно, только в иной форме. Источник этого есть убийство. И не может быть иначе. Лег поздно. Всё те же болезни. И та же тревога и та же моя апатия.

Еще раньше встал. Спал не больше 5 часов и потому слаб головой. Старался писать, но ничего не подвинул. Очень холодно. Ходил. Всё желудок болит. Думал при молитве о том, что «Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, ибо я кр[оток] и смирен сердцем» значит то, что дело божье, то, к[оторому] мы призваны служить, понять мы не можем всё, как не может понять лошадь, зачем и куда и даже что она везет; но если она смиренна и кротка — она участница труда, даже главная работница, и ей хорошо. То же и нам. Смутно мы знаем, что мы делаем дело любви, знаем, что мы везем любовью, и пот[ому] знаем, когда везем и когда не везем. — И везти есть счастие и радость. И лошадь радуется, когда ее запрягают и пускают. — Не мог долго понять стих послания Иоанна, IV гл[авы], 16 и 19, где говорится, что мы познаем, что Бог возлюбил нас, и о любви, к[оторую] он имеет к нам. А теперь начинаю понимать и сердцем чувствовать то благо, к[оторое] дает нам Бог, давая эту радостную, блаженную, неумирающую и вечно растущую жизнь.

Теперь 8 часов. Иду наверх.

Казалось, что недавно записывал, а почти 2 недели. Дня три тому назад б[ылъ] в Крапивне у Гусева. Очень тяжелое и значительное впечатление. Хочется писать об этом и еще драму о Булыгине сыне. Очень радостное впечатление от их жизни. Вчера были посетители: Соломко, бывший депутат — ничтожный, и Широков, раздраженный, но искренний человек. Записать:

1) Чем больше себялюбие, тем труднее понять другого, перенестись в другого, а в этом все. И на оборот.

2) Всякий дурной поступок, а также и добрый оставляет главные послѣдствi[я] в себе; последствия: усиления дурной или доброй привычки.

3) Дело не в том, чтобы у всех было ровно, а в том, чтобы со всеми быть в любви. Можно быть богатым и в любви с бѣдным[и], и быть равны[мъ] по имуществу и ненавидеть.

4) Если мозг занять научным[и] знанiя[ми], то в нем не может быть места для религиозно-нравственных. Этим объясняется нерелигиозность наших высших класов. Телесный труд оставляет мозг свободным, но не то с умственным трудом.

5) Трагизм положения в том, что нет иного выбора, как только грубая языческая церковность или истинное христианство. Но в истинно[мъ] христианстве человек один; нетольк[о] один, но большинство враждебно ему. И люди не берут ни того, ни другого и остаются без всякой, какой бы то ни было веры.

6) Вчера, записывая, не понял о воскресении. Воскресение значит то, что из гроба своей личности выходишь посредством любви в жизнь Всего, в любовное сознание всего, с чем входишь в общение, в соприкосновение, в готовность любви ко всему.

А всего этого, скрытого от меня во времени и пространстве, и нет вовсе. Есть только Бог, то начало беспространственное и безвременное, к[отор]ое во мне.

7) Я знаю, что те простые и ясные истины о жизни, к[оторыя] я пишу теперь, наверное будут определяться учеными читателями будущего мистицизмом или еще каким нибудь названием, дающим им возможность, не понимая их, оставаться в своем невежестве спокойно-самодовольными.

8) Я сердит, но вот начинает действовать желудок, и сердце проходит. Материалист скажет: вот вам и духовн[ое] «я»: все от тела. Но ведь его разсужден[iе] основано на том, что человек знал, что он сердит, и знает, что при дѣйствi[и] желудка сердитость прошла. Стало быть основа всего — сознание. A сознанi[е] не от тела.

9) Христианство Константина, принятое народами, тоже, что принятое выгодное на вид условие, главные требования к[отор]аго скрыты. Назвался груздем, полезай в кузов.

10) Самое трагикомическое в нашем христианстве то, ч[то] оно вводится и распространяется между бѣдным[и] и слабым[и] — сильными и богатыми, теми самыми, существование к[отор]ыхъ отрицается христианством.

11) Божественное я есть то я, к[отор]ое сознает себя. Рука, нога, нос, живот, мозг не сознают себя. Не сознает себя и соединение всего, как оно в мертвом теле. Сознает себя нечто неопределимое, свободное, всемогущее в своей духовной области.

12) При чтении книг надо не забывать, что это — общение с ближними, и что он[о] поэтому должно быть любовное: не сердиться на пишущих дурное, a жалеть.

13) Отчего неразумны так называемые — образованные? От того, что головы их набиваются ненужными пустяками, выдаваемы[ми] им за самое важное.

Оч[ень] хорошо спал и от этого бодр. Возвращаюсь с гулянья, женщина хорошо одетая, просит помощи, сказал, что обыкновенно, предложил 5 к[опеек], она взяла и ушла. Вместе с женщиной оборванный до последней степени нестарый человек в ботинках. Спросил, кто? Был газетчик, сослан за «распространение нелегальной литерат[уры]». — Пьете? — Пил немного. — Просит книжек. — Грамотный? — Как же. — Я дам посмирнее каких, а то опасно. —

— Я не боюсь.

— Да, я думаю, вам тюрьма не страшна.

— Чего страшного мне. Лучше в тюрьме, чем так.

— Да, жалко вас. Сколько пострадало за революцию. А ведь ясно, что ничего нельзя было сделать.

Говорю, что обыкновенно: что в самом народе, в нравственно религиозн[ой] жизни, в отказе от участия в насил[ии], в солдатстве. Всё в самом себе. А силой не возьмешь.

— Не теперь, так после ког[да]-нибудь.

— Нет, не равны силы. Там милиарды денег, мильоны войск, а у вас что? Победит одно: нравственно религиозная жизнь.

— Да, это так. Бранят, бранят правительство и богачей, а сами только о том и думают, как бы побольше схапать, где и как попало.

— Вот то-то, говорю я. А как жалко мне вас.

Вдруг отвернулся, закрыл глаза рваным рукавом и зарыдал и долго не мог повернуться ко мне.

Пока говорил об общем, он был спокоен, осуждал, рассуждал. Но как только он почувствовал сострадание к себе, он сознал себя, какой был и что теперь, и не выдержал.

Много писем, поправил «Песни на деревне» и Сон. Порядочно. Ездил верхом с Душаном. Неприятна неискренность.

Ложусь спать перед обедом.