27 декабря 1889 года

Жив. Не писал с 22 по 27. Нынче 27, вечером. Дети все уеха[ли] в Тулу репетировать. Я хотел по доро[ге] с ними, вернулся, посидел с Соней и теперь 12-й час записываю. Нынче 27. Писал немного Коневск[ую] повесть. Тяжело от лжи жизни, окружающей меня, и того, что я не могу найти приема, указать им, не оскорбив, их заблужденья. Играют мою пьесу и, право, мне кажется, что она действует на них и что в глубине души им всем совестно и от того скучно. Мне же всё время стыдно, стыдно за эту безумную трату среди нищеты. Нынче гуляя думал: Те, кот[орые] утверждают, что здешний мир юдоль плача, место испытания и т. п., а тот мир есть мир блаженства, как будто утверждают, что весь бесконечный мир Божий прекрасен или во всем мире Божьем жизнь прекрасна, кроме как только в одном месте и времени, а именно в том, в к[отором] мы живем.

Странная бы была случайность!

Вчера 26. Утром неожиданно стал писать Кон[евскую] пов[есть] и кажется недурно. Вчера б[ыла] репетиция, пропас[ть] народа, всем тяжело. Вера разревелась, и я пошел утешать ее и, утешая ее, говорил: мне понравилось оттого, что очень просто и понятно. А именно: Жить для себя одного нельзя. Это смерть. Жизнь только тогда, когда живешь для других или хоть готовишь себя к тому, чтобы быть способным жить для других. Но как? Другим я не нужен, не нужна. В том-то и дело, что когда живешь для себя, то ищешь общения с людьми, к[оторые] тебе могут быть полезны — это всё люди богатые, сильные, довольные и потому, когда живе[шь] для себя, оглянешься вдруг, отыскивая, кому бы я мог быть полезен, кажется, что никому я не могу быть нужен. Но если понял, что жизнь в служении другим, то будешь искать общения с бедными, больными, недовольными и тогда не поспеешь служить всем, кому будет хотеться служить.

3-го дня 25. Писал письма Черт[кову], Бул[анже], Аннен[ковой], Сем[енову], Маш[еньке], Алексе[еву] и еще кому-то. Мне стало вдруг стыдно и гадко, что я усвоил тон поучений в письмах. Это надо прекратить.

24. Тоже писал письма, может быть, и сделал поправки к комедии и читал.

То, что думал еще 23 и что показало[сь] мне очень важным, вот что: Грубая философская ошибка — это признание 3-х духовных начал: 1) истина, 2) добро, 3) красота. Таких никаких начал нет. Есть только то, что если деятельность человека освящена истиной, то последствия такой деятельности добро (добро и себе и другим); проявление же добра всегда прекрасно. Так что добро есть последствие истины, красота же последствие добра. Истина, не имеющая последствием добро, как н[а]п[ример], теория чисел, воображаем[ая] геометр[ия], туманные пятна при нахождении мира и т. п., так же как добро, не имеющее в основе своей истину, как н[а]п[ример] милостыня набранными, скопленными деньгами, и т. п. Также красота, не имеющая в основании своем добро, как н[а]п[ример], красота цветов, форм, женщины не суть ни истина, ни добро, ни красота, но только подобие их.

Да, монашеская жизнь имеет много хорошего: главно[е] то, что устранены соблазны и занято время безвредными молитвами. Это прекрасно, но отчего бы не занять время трудом прокормления себя и др[угих], свойственным человеку.

Вопрос о свободе воли: человеку предстоят всегда только два выбора: поступить по плоти или по духу, или по форме по себе или по содержанию по Богу. И раз выбор совершен, поступки на том и другом пути, поступки определены с роковой необходимостью. — На эту тему думал еще дальше и сложнее — постараюсь выразить это завтра. 28 Дек. 89. Я. П. если буду жив.