27 февраля 1889 года

Рано встал, всё болит. Вчера написал два письма Лебедин[скому] и Файнерм[ану]. Нынче еще два Шихмато[ву] и Анненковой. — Боль есть, но голова давно не б[ыла] так свежа. Очень благодарен за эту болезнь. Теперь 12. Читал Leroi Воlиеu, Fonctions de l’état, и думал две вещи:

1) о том, как бы найти критериум не истины, но того состояния умов, при к[отором] их общение может быть плодотворно, или скорее — такое состояние и отношение умов, при к[отором] общение плодотворное невозможно. Как бы найти те условия, при к[оторых] винт может держать, и те, при к[оторых] он не держит. Дело, главное, в том, чтобы найти признаки праздной болтовни, баловства словом, к[оторые] ужасны для меня, как и для всех искренних работников слова. Как же — я из глубины души достаю с болью и страшным трудом мысль, и вдруг эта мысль замешиваетсяв миллионы таких же мыслей и среди этой массы теряет свое значение. Мысли же эти не мысли, а подобие их и добываются совсем не из глубины и совсем иначе и очень легко. Вот найти признак их. Об этом допишу после.

2-е думал: о том, что есть компромис, напишу об этом Черткову. Еще о издании своих сочинений только после смерти. Была Мар[ья] Ал[ександровна]. Она едет на Кавказ с своей бывш[ей] начал[ьницей]. Рассказывала о Чертков[е]. Всё бы хорошо, кабы только они (женщины) были на своем месте, т. е. смиренны. Стахович отец. Тяжело. Потом Свешник[ова] милая. Потом Дунаев, хорошо поговорил с ним. [Вымарано 3 — 4 слова.] Держусь изо всех сил. Можно, коли помнить [Вы марано 3 — 4 слова.]