7 марта 1904 года

Очень хорошо съездил с Сашей в Пирогово. Маше, по письму, хуже. Не могу не жалеть. Все поправляю о войне. Кажется, кончил. Порядочно. Не хорошо, но порядочно. Довольно вяло работаю. Нет художеств[енной] охоты. Записать было чего-то два, и оба забыл. Помню, п[отому] ч[то] записал, только вот что:

1) Вся сансара, т. е. суета жизни, все события, как ни кажутся разнообразны для каждого человека, в сущности однозначущи, равны для всех людей: сложная ли, длинная ли жизнь, или простая и короткая. Все родятся, живут, умирают, и время и события не имеют значения. Важно и составляет сущность жизни одно: уяснение сознания, я сказал бы: очищение того стекла, через к[оторое] смотрит человек на мир, вернее же выработка того глаза, того органа, кот[орымъ] человек, вообще живущее существо видит, познает мир.

2) Прекрасная пословица: живой живое и думает, т. е. что пока человек жив, он не может весь не отдаваться интересам этого мира. От этого так страшна смерть, когда человек, полный жизни, думает о ней. Когда же приближается смерть раной, болезнью, старостью, челов[ѣкъ] перестает думать о живом, и смерть перестает быть страшною.

3) Смерть — это захлопнутое окно, через к[оторое] смотрел на мир, или опущенные веки и сон, или переход от одного окна к другому.

4) Чем глупее, безнравственнее то, что делают люди, тем торжественнее. Встретил на прогулке отставного солдата, разговорились о войне. Он согласился с тем, что убивать запрещено Богом. Но какже быть? — сказал он, придумывая самый крайний случай нападения, оскорбления, к[оторое] может нанести враг. — Ну, а если он или осквернить или захочет отнять святыню?

— Какую?

— Знамя.

Я видел, как освящаются знамена. А папа, а митрополиты, а Царь. А суд. A обедня. Чем нелепее, тем торжественнее.

5) Видел сон. Я разговариваю с Гротом и знаю, что он умер, и всетаки спокойно, не удивляясь, разговариваю. И в разговоре хочу вспомнить чье-то суждение о Спенсере или самого Спенсера, что тоже не представляет во сне различия. И это рассуждение я знаю и говорил уже прежде. Так что рассуждение это б[ыло] и прежде и после. — То, что я разговаривал с Гротом, несмотря на то, что он умер, и то, что рассуждение о Спенсере б[ыло] и прежде и после и принадлежало и Спенсеру и другому кому-то — все это не менее справедливо, чем то, что б[ыло] в действительности, распределенное во времени. Во сне часто видишь такие вещи, к[оторыя], когда их на яву распределяешь во времени, кажутся нелепыми, но то, что о себе узнаешь во сне, зато гораздо правдивее, чем то, что о себе думаешь на яву. Видишь во сне, что имеешь те слабости, от к[оторыхъ] считаешь себя свободным на яву, и что не имеешь уже тех слабостей, за к[оторыя] боишься на яву, и видишь, к чему стремишься. Я часто вижу себя военным, часто вижу себя изменяющим жене и ужасаюсь этого, часто вижу себя сочиняющим только для своей радости.

Сон, к[оторый] я видел нынче, навел меня на мысль о том. Сновидения ведь это — моменты пробуждения. В эти моменты мы видим жизнь вне времени, видим соединенным в одно то, что разбито по времени; видим сущность своей жизни: — степень своего роста.