26 августа 1904 года

Сережа умер. Тихо, без сознания, выраженного сознания, что умирает. Это тайна. Нельзя сказать, хуже или лучше это. Ему б[ыло] недоступно действенное религиозное чувство (мож[етъ] б[ыть], я еще сам себя обманываю; кажется, что нет). Но хорошо и ему. Открылось новое, лучшее. Также, как и мне. Дорога, важна степень просветления, а на какой она ступени в бесконечном кругу, безразлично.

Два дня работал над календар[емъ], уясняется. Но еще трудно.

1) Говорят о бедствиях анархии, даже террористической. Разве это может сравниться с бедствиями хоть теперешн[ей] японск[ой] войны?

2) Ехал верхом и думал как-то вместе о готовности к смерти и о том большо[мъ] деле, к[оторое] я делаю и могу сделать. И живо почувствовал, что нельзя быть готовым к смерти, спокойно умереть, если приписываешь себе какую либо важность, считаешь себя нетолько выше людей, но равным с хорошими людьми. Только смирение самое большое, искреннее дает спокойствие перед смертью. Это от того, что, думая о смерти, думаешь о Боге, о Том, по воле Кого жил и к Кому пойдешь. А если думаешь о нем, то не можешь не чувствовать не то что свою малость, а полное ничтожество свое — нуль. Если же считаешь себя важным, великим, то, значит, не думаешь о Боге, о Том, о Ком нельзя не думать умирая, п[отому] ч[то] к Нему идешь. Надо сделаться малым перед людьми, перед собою, чтобы войти в дом Бога; Отрекись себе — и ты сольешься с Ним. Чем больше отречение, тем ближе к Нему.