30 сентября 1906 года

Просмотрел привезенные коректуры. Начал было рассказ о священнике. Чудный сюжет, но начал слишком смело, подробно. Не готов еще, а очень хотелось бы написать. Философск[iй], метафиз[ически]-религiозный вопрос нудит и требует выражения более ясного. И кажется, что нынче, если не нашел рѣшен[iя], то приблизился очень к нему.

Читаю Гёте и вижу все вредное влияние этого ничтожного, буржуазно эгоистического даровитого человека на то поколение, к[оторое] я застал — в особенности бедного Тургенева с его восхищением перед Фаустом (совсем плохое произведение) и Шекспиром, — тоже произведение Гёте, — и, главное, с той особенной важностью, к[оторая] приписывал[ась] разным статуям Лаоко[о]намъ, Аполона[мъ] и разным стихам и драмам. Сколько я помучался, когда, полюбив Тургенева, желал полюбить то, что он так высоко ставил. Из всех сил старался, и никак не мог. Какой ужасный вред авторитеты, прославленные великие люди, да еще ложные! Записано:

1) Жизнь в сознании своего духовного (божественного) начала всегда благо. Не может быть не благом (стоики), п[отому] ч[то] то, к чему она стремится: к все большему и большему уяснению, расширению сознания, этого самого она всегда достигает, когда она — в сознании. При смерти она достигает высшей доступной в этой жизни степени и кончается — не сознание, а процесс его раскрывания — расширения. (Подробнее — после.)

2) Что такое порода? Черты предков, повторяющияся в потомках. Так что всякое живое существо носит в себе все черты (или возможность их) всех предков (если верить в Дарвинизм, то всей бесконечной лестницы существ) и передает свои черты, к[оторыя] будут безконечно видоизменяться, всем последующим поколениям. Так что каждое существо, как и я сам, есть только частица какого-то одного, временем расчлененного существа — существа бесконечного. Каждый человек, каждое существо есть только одна точка среди бесконечного времени и бесконечного пространства. — Так, я, Лев Толстой, есмь временное проявление Толстых, Волконских, Трубецких, Горчаковых и т. д. Я частица нетолько временного, но и пространственного существования. Я выделяю себя из этой бесконечности только п[отому], ч[то] сознаю себя.

3) Есть большая прелесть, соблазн в восхвалении, в пользовании славой, но едвали не бòльшая еще есть радость в самоунижении. Я как-то по глухоте не расслушал и сделал глупый вопрос и совершенно искренно сказал: я, кажется, от старости стал и глух и глуп. И, сказав это, мне стало особенно приятно, весело. Думаю, что это всегда так.

4) Записано: о ложном пути народов, устраивающих свою телесную жизнь. Совсем было забыл, что это значило, и сейчас вспомнил всю эту мысль, к[оторая], и когда записал ее, и теперь кажется мне особенно, необыкновенно важной.

Мысль эта в том, что мне думается, что люди пережили или переживают длинный, со времен нетолько Рима, но Египта, Вавилона, период заблуждения, состоящего в направлении всех сил на матерьяльное преуспеяние, в том, что люди для этого преуспеяния жертвовали своим духовным благом, духовны[мъ] совершенствованием. Произошло это от насил[iя] одних людей над другими. Для увеличения своего матерьяльного блага люди поработили своих братьев. Порабощение это признали законным, должным, и от этого извратилась мысль, наука. И эту ложную науку признали законной. От это[го] все бедствия. И мне думается, что теперь наступило время, когда люди сознают эту свою ошибку и исправят ее. И установится или, скорее, разовьется истинная, нужная людям наука духовная, наука о совершенствовании духовном, о средствах наиболее легких достижения его.

5) О гипнозе. Недавно стали говорить о гипнозе, исследовать его — исследовать самые крайния проявления его. И стали преувеличивать, лгать, выдумывать. Но важны не крайния проявления его, а, напротив, самые обычные — то, что один человек начинает смеяться, плакать, сердиться, горячиться, и другому невольно хочется делать тоже. Что такое значит, что вы читаете трогательные слова, писанные со слезами, и вы плачете, слышите энергич[ескiя] ругательства, видите насилие, и вам хочется сделать тоже? — Исследовать нужно не загипнотизирован[iе] у Шарко, a те удивительные явления, что люди носят дешевую удобную одежду, и вдруг начинают переменять ее на дорогую и неудобную. Все знают, что люди не воскресают, что люди не изменяются от того, [что] их помажут маслом, и т. д., и все верят нелепому, так верят, что совершают во имя этой веры вредные, губительные для себя поступки, идут на смерть, убивают других...

Объяснение этого есть для меня одно:

Жизнь, то, что мы называем жизнью, есть проявление в мире, в различных существах, на различных ступенях всемогущей, вечной, единой существующей (т. е. что все, что есть, это только она) силы (то, что называют Богом). И что сила эта одна во всех существах, только на разных ступенях ясности своего проявления, и потому, как одна струна заставляет звучать другую, одинако[во] натянутую, так и тут проявление на равной степени вызывает одинаковые поступки. Чем больше сущест[въ] одинаково настроенных, тем вернее передаются влияния. Чем больше стадо, тем сильнее испуг и стремление. От этого веры в чудотворные иконы, в соціализ[мъ], крестовые детские походы, кровопролитные революции. (Не ясно, нехорошо.)