14 января 1907 года

Все эти две недели б[ылъ] нездоров и сейчас еще не поправился. Все это время читал: Плутарха. Montaigne, Валышевского, вчера о Павле и нынче окончил Memorabilia. Очень интересно сличить высоту нравственного понимания с простотой жизни, с малой степенью развития технической стороны. Теперь эта сторона так далеко ушла, а нравственная так отстала, что безнадежно восстановить правильное отношение. Кое что записывал за это время, но ничего не мог работать. Начатый и детский и большой новый Круг чтения кажутся мне непосильной взятой на себя работой. Записать надо много и, кажется, порядочного.

1) Нынче думал о том, что невозможно спокойно жить с высоким о себе мнением, что первое условие и спокойной и доброй жизни это — то, что говорил про себя Франциск, когда его не пустят. И нынче все утро б[ылъ] занять этим уменьшением своего знаменателя. И, кажется, не бесполезно: живо вспомнил в себе все то, что теперь осуждаю в сыновьях: игрецкую страсть, охоту, тщеславие, разврат, скупость... Главное, понять что ты — самый ниже средня[го] уровня по нравственности, слабости, по уму, в особенности по знаниям, ослабевающий в умствен[ныхъ] способностях человек, и не забывай этого, и как легко будет жить. Дорожить оценкой Бога, а не людей. Признавать справедливость низкой оценки людей.

2) Есть только два пути жизни: жить для радостей тела, ставить выше всего эти радости, или жить для души, ставить выше всего радости духа. При следовании первому пути радости есть, но они кратковременны, и чем дальше, тем они слабее и реже, и кончается ужасом смерти и самым губительным для радост[ей] тела концом: страданиями и смертью. При следовании второму пути радость не прекращается, и чем дальше, тем радости больше, и кончается высшей радостью — смертью.

3) Как страшно должно бы быть человеку чувствовать себя одним среди мира, отделенным от всего! Если бы — как он ни заблудился — человек не чувствовал бы свою духовную связь с миром, с Богом, он не мог бы жить. Если же он теряет сознание этой связи, он не может жить и убивает себя. Это объяснен[iе] почти всех самоубийств.

4) То, что многие люди, огромное большинство людей, называют поэзией, это только неясное, неточное выражение глубоких мыслей (Walt Whitman и др.). Стихотворец скажет неясно и неопределенно то, что ясно и определенно выражено у Канта, н[а]п[римѣръ], что Бога мы познаем только по сознанi[ю] закона Его, — и люди в восхищении от произведения стихотворца, в особенности п[отому], ч[то] оно не обязывает. (Не вышло).

5) Рабочие, вообще бедные, не добрее, a скорее, злее богатых — осуждают, завидуют им. Этим-то они жалки больше, чем своей бедностью. Богатые же всегда безнравственнее бедных, пользуются их трудом, живут в праздности и этим-то, главное, жалки.

6) Ошибаюсь или нет, но мне кажется, что только теперь — хороши ли, дурны ли? — но созрели плоды на моем дереве.

7) Строй жизни общества основан на религиозном понимании жизни большинства этих людей. Строй жизни так наз[ываемыхъ] христианских народов основан на еврейском и ветхозаветном и мнимо-христианском павловском религиозном понимании жизни. Но этим ли объясняется преуспеяние Евреев во всех отраслях нашей жизни?

8) Записано так: жизнь не движется, а трепещет, дрожит в каждом существе.

То, что мне кажется, что жизнь движет[ся] во времени, есть иллюзия. Жизнь только все больше и больше проявляется во времени. Солнце не движется, когда закрывавшия его облака открывают его.

9) Радуйся, и паки реку: радуйся. Если хорошо живешь, то радость неперестающая. На старости я вижу это. Старость радует меня. Бывают хорошия минуты, когда радует и приближение к смерти. (Не точно).

10) Сознание ограничено пространством и временем, но оно само в себе независимо. Оно свободно, но может выражаться, проявляться только в пространстве и времени.

11) Не хотелось бы умереть, не выразив того, что нынче особенно ясно чувствовал и понимал. Смешно писать такую всем известную истину в конце жизни, а истина эта для меня, как я ее теперь понимаю, скорее, чувствую, представляется совершенно новой. Истина эта в том, что надо всех любить и всю жизнь строить так, чтобы можно было всех любить. Хотелось бы написать такой закон Божий для детей.

12) Да, спасать надо не Россию, а то, что в милион милионов раз дороже воображаемого существа России — свою душу.

13) Не надо думать, что жизнь религиозных людей должна быть вся поглощена заботой о поддержании своей религиозности и должна быть жизнь скучная, посвященная отвлеченной деятельности. Напротив, жизнь людей, установивших религиозную основу её, не может не быть радостной и совершенно свободной от заботы о своей религиозности.

Думать так все равно, что думать, что люди с государственно-научным миросозерцанием будут только то и делать, что говорить о политике и науке.

14) Религиозное учение должно быть осново[й] воспитания. Воспитание без религиозного учения (как это происходит у нас) есть не воспитание, a непременно и развращение и притупление высших способностей.

15) Для того, чтобы жить не мучительно, надо иметь надежду радости впереди себя. Какая же может быть надежда радости, когда впереди старость и смерть? Есть только один выход из этого положения: положить свою жизнь в духовном совершенствовании, в все большем и большем соединении с Богом. Только тогда жизнь есть неперестающая радость и такая же радость смерть.

16) Евреи более дома в нашем мире, пот[ому] ч[то] живут в мире талмудистско-павловском, христиане же — в непоследовательном, внутренно противоречивом мировоззрении Ветхозаветно-христианско-павловском. Их мировоззрение цельно, наше противоречиво.

17) Глядел на портреты знакомых писателей 1856 года, всех умерших, живо представил себе, что это все тот один Он, к[оторый] во мне, к[оторый] проявлялся различно во всех их, к[оторый] проявляется теперь во всех людях, встречающихся мне, и в Великанове, и в Shaw. Ах, если бы всегда не только помнить, но чувствовать это!

18) Помере остарения все менее и менее чувствуешь реальность людей. В детстве все люди, к[оторыхъ] я знал, были, казалось, неизменны, такие, какие были, но по мере движения жизни они все более и более изменяющияся духовны[я] проявления. И теперь для меня маленькая Таничка есть уже не определенное существо, a измѣняющая[ся] форма проявления духа.

19) Все думал о том, что время есть, как говорит Амиель, вращение передо мной сферы. Но я-то где? И вдруг мне ясно стало, что я вращаюсь вместе со сферой (бесконечной) и вместе с тем стою над ней (или в ней), созерцая ее. И мне вдруг пришла удивительная мысль по своей простоте и п[отому], ч[то] она никогда не приходила мне, — именно, что если есть движение (а мы все сознаем движение жизни), то движение может быть только относительно чего нибудь неподвижного. И это неподвижное духовное и есть то я, к[оторое] созерцает движущуюся жизнь.

Как удивительно ясно и просто — не доказательство, а уяснение той бессмертной духовности, к[отор]ая составляет сущность я человека, да и всякого существа. Жизнь трепещет в каждом существе именно от того, что каждое существо движется вместе со всеми и вместе с тем неподвижно, как сознание.

Чувствую себя умственно бодро. Но теперь вечер, и не стану работать.

16 Янв. 1907. Я. П.

Ночью думал о том, что такое время. Я представлял себе это вращением сферы (Амиель), но проще представить себе это усилением зрения духовного. Я вижу себя все яснее и яснее, и если бы я был один в мире и я бы не состоял из открывающихся мне существ, я бы не знал движения: был бы только я, каким я вижу себя сейчас. Но вместе со мной открываются моему зрению другие существа: иные скорее, иные медленнее. Эфемериду, при мне рождающуюся и при мне умирающую, я вижу всю в то время, как я только вижу маленькую открывающуюся часть себя, — и дуб, только 1 / 10 частью открывающийся мне. (Все, кажется, даже наверное, чепуха).

Читал статейку, присланную Bolton Наll'ом, о непротивлении. Автор говорит, что нарушает свойственное людям единство, единение отдельная воля каждого, что надо отречься от своей воли (и в этом он прав) и нетольк[о] не противиться, но исполнять все то, что от тебя требуют, п[отому] ч[то] предъявляемые к тебе требования, это — требования жизни мира. А жизнь знает, что ей нужно. И в этом он не прав, п[отому] ч[то] жизнь мира есть жизнь существ, руководящихся свойственными каждому — органами. В числе органов человека высший есть разум, и человек не может, не должен отказаться от него, так как жизнь мира складывается из деятельности людей, руководимых разумом. Единение людей совершится не отказом людей от разума, а признанием всеми его законов.