31 мая 1909 года

Продолжение 30 мая. Меч[ников] оказался оч[ень] легкомысленный человек — арелигиозный. Я нарочно выбрал время, чтобы поговорить с ним один на один о науке и религии. О науке ничего, кроме веры в то состояние науки, оправдания к[отор]ого я требовал. О религии умолчание, очевидно, отрицание того, что считается религией, и непонимание и нежелание понять того, что такое религия. Нет внутренне[го] определения ни того, ни другого, ни науки, ни религии. Старая эстетичн[ость] Гегелевско-Гётевско-Тургеневская. И оч[ень] болтлив. Я давал ему говорить и рад оч[ень], ч[то] не мешал ему. Как всегда, к вечеру стало тяжело от болтовни. Голд[енвейзер] прекрасно играл.

Встал поздно, с вечера не спал. Видел ужасный сон... Складывается тип и ученого и революционера. Хотел писать, но стал поправлять Един[ую] Зап[оведь] и проработал всё утро. Приезжал репортер, и неприятно б[ыло], фальшиво. Приехала Вер[а] Пироговск[ая]. Тяжело вспоминать ее положение. — Вел себя недурно. Не б[ыло] недоброго чувства ни к кому. Но безумие людское и самоистязание удручает. Иду обедать. —