16 июля 1910 года

Жив, но плох телом. Душой бодрюсь. Милый Миша Сух[отинъ] уехал и Таня. Потом и Соня. Она спала, но все угрожающа. Ходил гулять. Хорошо молился. Понял свой грех относительно Льва: не оскорбляться, а надо любить. Какая нелепость: равнять и, чтоб одно могло перевешивать другое: оскорбление и любовь — не любовь к Ивану, к Петру, а любовь, как жизнь в Боге, с Богом, Богом. Хочу поговорить с ним. Американец — пишет, сочиняет и кажется пустое. Вернувшись с прогулки, наткнулся на него, потом учитель из Вятки с женою. Тоже пишет. Но оч[ень] милый. Поговорил с ним. Окончил последнюю коректуру. Хотел взяться зa О безумии, но не б[ылъ] в силах. Сейчас надо записать из книжки:

1) Мы живем безумной жизнью, знаем в глубине души, что живем безумно, но продолжаем по привыч[кѣ], по инерции жить ею, или не хотим, или не можем, или то и другое, изменить ее.

2) Записано так: Нынче 13-ое июля, во 1 -х, освободился от чувства оскорбления и недоброжелательства к Льву, и 2-е, главное, от жалости к себе. Мне надо только благодарить Бога за мягкость наказания, ко[торо]е я несу за все грехи моей молодости и главный грех, половой нечистоты при брачном соединении с чистой девушкой. По делом тебе, пакостный развратник. Можно только быть благодарным за мягкость наказания. И как много легче нести наказание, когда знаешь за что. Не чувствуешь тяготы. Ездил с Булг[аковымъ] верхом далеко. Устал. Сон, обед. Голденв[ейзеръ], Ч[ертковъ]. Тяжелое настроение. С[офья] [Андреевна] не дурна. Голд[енвейзеръ] прекрасно играл. Гроза.