20 февраля

Выступили из Грозной в Куринское без дела. Стояли там недели две, потом стали лагерем на Кочкалыковском хребте. Было 16 числа артилерийское дело ночью и 17 днем. Я вел себя хорошо. Был во все это время в выигрыше, но теперь без гроша, хотя мне и должны. Не выдержал в этом отношении характера, однако вел себя вообще хорошо. — Нынче Огол[инъ] сказал мне, что я получу крест. Дай Бог — и только для Тулы. —

Несовсем достойные вероятия люди рассказывали мне ныньче много новостей. Редут, против которого была отбита атака Селенгинским и Минским полком, построен по назначению и воле Государя. Менщиков будто уехал в Петербург и место его должен заступить Горчаков. Пруссия будто объявила войну Австрии. После завтра еду в Севастополь и узнаю все подробно. Нынче писал и завтра буду писать проэкт с тем, чтобы показать его Сакену. —

Едва протвердил, пришел Итал[ьянскiй] учитель. Потом Орло[въ], с ним de Loménie, Malherbes[?] ужас! У Хлюстиной, холодна. С Турген[евымъ] ходил, он тяжел и скучен. Опоздал к Трубецким, за обедом болтал, потом пришел — Ulbach и 3 часа говорил, потом ушел. У Турген[ева] прочел прелестное п[исьмо] Чичер[ина] и сидел с Т[ургеневымъ] часа три приятно.

Спал д[урно]. Позднее встал, работал, читал Mat[hew] Arnold. Предисловие. Удивительно тожественн[о]. Только он забрал в свой круг того, что он возвышает, и Ветх[ий] Зав[ет]. И это давит и тянет к земле. Утром приходил Васильев и заведующий библейской лавкой. У них посадили книгоношу Казанского за статью «о деньгах». Наивность вопроса заведующего, почему можно отрицать правит[ельственные] распоряжения, поразительна. Я хорошо, сильно отвечал ему. И после него б[ыла] почти потребность писать и начальные слова б[ыли]. Но я забыл их. Что-то подобное этому: Не могу больше молчать. Я должен сказать то, что знаю, то, что жжет мое сердце. А то я стар и нынче и завтра умру, не сказав того, что вложено в меня Бог[ом]. Я знаю, что Б[огом] вложено....

Думал: незнание, плод неясности, не от не знания многого, но от многого знания. Возьми т[ак] наз[ываемое] священ[ное] писание, возьми всё с Библии. Боже, что за путаница в сознан[ии], возьми Нов[ый] Зав[ет] с посланиями — путаница большая (вот о властях Завед[ующий] лавкой цитировал Павла) и возьми одни Евангелия — ясность, возьми одни слова Хр[иста] из Еванг[елия] и какой свет!

Да, подумал, надо писать с тем, чтобы не показывать своего писания, как и дневник этот, при жизни. И, о ужас! Я задумался — писать ли? Станет ли сил писать для Бога? Вот как мы гадки и как мы всегда переоцениваем себя. — Так думал перед сном. Но теперь вижу, что могу и буду, и буду счастлив, делая это. Только бы не желать, не радоваться тому, чтобы кто-нибудь узнал. —

После обеда пришел Горбунов и Щербинин. Очень хорошо беседовали, но потом я устал; устал от Щерб[инина], с к[оторым] нельзя говорить во всю. Но хороший человек. Говорили о войне. Потом за чаем Мамоновы, Рачинские — невозможность разговора. И легли очень поздно.

Всё так же слаб, нездоров животом, и хочется писать, и не могу даже письма написать. Вчера думал перед тем как идти в школу: грех ни в чем ином, как только в том, чтобы тушить тот свет, к[оторый] горит в тебе. Еще хуже грех — тушить свет, к[оторый] горит в других. Вопрос о свободе воли сводится к этому. —

Чувствую, что вопрос о свободе воли сводится как-то к этому. Но как — не знаю еще. Думал еще:

Материя это пределы меня, моего я. Проявление моего я — это точки соприкосновения с другими существами, со всем миром. Но есть во мне еще нечто, не имеющее пределов и единое — всё. Это вся моя духовная, разумная, любовная деятельность.

В New Christianity прочел: иметь целью свое счастье — ад; — благо других, служение Богу — небо — рай. —

Всё так же дурно себя чувствую.... Утром заснул, потом, и не пытаясь работать, пошел ходить. Чрезвычайная слабость. Душой спокоен, только [так] скучно, что не могу работать. Полон дом народа. Нынче получил письмо от С[они]. Всё это сблизило нас. И кажется, я освободил[ся] вполне. Вчера написал много писем. Ходил и думал:

1) Нет большей причины заблуждений и путаницы понятий, самых неожиданных и иначе необъяснимых, как признавание авторитетов — т. е. непогрешимой истинности или красоты лиц, книг, произведений искусства. Тысячу раз прав М[этью] Арнольд, что дело критики в том, чтобы выделять из всего того, что написано и сделано, хорошее от дурного и преимущественно дурного из среды того, что признано прекрасным, и хорошего из того, что признано плохим или вовсе не признано. Самый резкий пример такого заблуждения и страшных последствий этого, задержавших на века движение вперед христианского человечества, это авторитет священного писания и Евангелий. Сколько самых неожиданных, иногда нужных для своего оправдания, иногда ни на что ненужных и удивительных, наговорено и написано на тексты священного писания, иногда самые глупые или даже дурные. Вместо того чтобы сказать: а вот это очень глупо и, вероятно, или приписано Моисею, Исайе, Христу, или переврано, начинаются рассуждения, объяснения, нелепые, кот[орые] никогда бы не появлялись на свет, если бы не б[ыло] этих нелепых стихов, а они не признавались бы вперед священны[ми] и потому разумными. Стоит только вспомнить нелепый Апокалипсис. То же самое с греческими трагиками, Виргилием, Шекспир[ом], Гёте, Бахом, Бетхо[веном], Рафаелем и новыми авторитетами.

Здоровье немно[го] лучше. 2 й день езжу кататься. Не работается. Нет охоты.

Вчера получил статью Поссе об обращ[енiи] к Р[абочему] Н[ароду]. Очень они огорчены. Явно они загипнотизиров[аны], верующие в теорию, не выдерживающую критики.

1) Сторонники социализма это люди, имеющие в виду преимущественно городское население. Они не знают ни красоты, поэзии деревенской жизни, ни их страданий.

Если бы они знали, они не хотели бы, как теперь, уничтожить эту жизнь, заменить ее удобствами городской, а старались бы только освободить ее от её бедствий.

2) Как только думаешь о том, чтобы улучшить свою будущую жизнь: рай или карма, так неохота дѣйство[вать]. А как только думаешь о том, чтобы жить сообразно закону единения, любви, так радостное, спокойное расположение.

Постоянно получаю письма с сомнениями и опровержениями непротивления. Как это знаменательно! Никто не сомневается в заповеди не убий, не укради, не лги и др. А между тем все те необыкновенные случаи, которые придумываются для непротивления, приложимы и ко всем другим запрещениям и указаниям. Отчего это? Оттого, что заповедь непротивления есть заповедь всех заповедей, — такая заповедь, непризнание которой разрешает неисполнение всех других. Прежде я говорил, что я прожил 80 лет и никогда не видал тех случаев, о которых пишут, а в эти 80 лет не прожил ни одного дня, часа, не видав страшного зла от неисполнения этой заповеди.

Саша мила, хороша и тем более страшна в дурные мину[ты] — не её, а мои. Жив. Все усердно работаю над книжечками. Кончил 28. О настоя [щем], мне нравится. Письмо от Ч[ерткова]. Датский еврей, оч[ень] интересный. Ездил верхом с Душ[аномъ]. Потом Гольденблат. Немно[го] поправил письмо Поссе. Ложусь спать. С[ашѣ] совсем лучше — хорошо.